Автор
Калифорнийская жизнь, веселье и трагедия: таковы первые вдохновляющие страницы "Хлеба с ветчиной". Книга захватывает читателя от легендарной вечеринки до ярмарок скачек и до самого Перл Харбор, оставляя память об эпических путешествиях души и тела. 244 страницы — всего лишь начало великой истории, запечатленной Буковски на бумаге....
— Ну, что скажешь? Крутой я парень?
— Я убью тебя, — выдавил я.
— Что ты сделаешь? — слегка удивился мистер Кнокс и усилил давление. Рука у него была как тиски.
Я отчетливо видел каждую пору на его лице.
— Крутые пацаны не ноют, правда?
Я больше не мог видеть его солидной физиономии и уронил голову на стол.
— Я крутой? — задал свой вопрос мистер Кнокс и подкрутил тиски.
Мне хотелось заорать, но я сдерживал себя изо всех сил, чтобы никто в школе не мог услышать моих воплей.
— Крутой?
Я тянул до последнего.
— Да.
Мистер Кнокс отпустил мою руку. Я боялся даже взглянуть на нее. Рука повисла, как мертвая. И тут я заметил, что муха улетела, и подумал: «А не так уж плохо быть мухой». В это время мистер Кнокс что-то писал.
— Так, Генри, я пишу твоим родителям небольшое послание и хочу, чтобы ты сам передал его. Ты ведь передашь его, не так ли?
— Да.
Он вложил записку в конверт и протянул послание мне. Конверт был запечатан, и вскрывать его мне совершенно не хотелось.
8
Я принес конверт домой, вручил его матери и поднялся в свою комнату. Лучшей вещью в моей комнате была кровать. Я любил свою кровать и мог оставаться в ней часами, даже днем, натянув покрывало до самого подбородка. Здесь было покойно, никаких происшествий, никаких людей, ничего. Мать частенько находила меня среди бела дня в кровати.
— Генри, а ну, вставай! Это нехорошо, когда мальчик целый день лежит в кровати! Сейчас же подымайся! Займись чем-нибудь!
Но заняться было нечем.
В тот день я не стал ложиться. Внизу мать читала записку. И скоро я услышал плач. Потом причитания:
— О, Господи! Этот ребенок позорит своих родителей! Это срам! Что если соседи узнают об этом? Что они будут думать о нас? Родители никогда даже не разговаривали с нашими соседями.
Потом дверь отворилась, и мать вбежала в комнату:
— Как мог ты так поступить со своей матерью?
Слезы заливали ее лицо. Я чувствовал себя виновным.
— Вот подожди, вернется отец!
Хлопнув дверью, она удалилась.
Я услышал, как вошел отец. Он всегда хлопал дверью, тяжело ступал и громогласно разговаривал. Он был дома. Через некоторое время дверь в мою комнату отворилась. В проеме стоял огромный мужик — более шести футов. Все померкло вокруг меня — стул, на котором я сидел, обои, стены, все мои вещи. Даже солнце скрылось за его тушей. Своей мощью и неистовством он подавлял все вокруг.
