Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Из труб во флигелях тянулись дымки.
Лошадей завели в конюшни, они хрумкали сеном.
А в полуобгоревшем зале Нестор собрал людей. Черногвардейцы и более молодые, те, кто был предан Махно, смалили цыгарки, люльки. Ждали, что скажет батько. Здесь же сидели бывший петлюровский пушкарь Павло Тимошенко и два его унтера.
Батько молча глядел в стол. Было о чем поразмыслить. Наконец он встал, и все стихли. Даже погасили цыгарки о подошвы сапог.
– Вот шо, хлопцы! – сказал Нестор. – Вывел я вас в Катеринослав за оружием и революционной славой.
Он сел. Наступила тишина. Затем все взорвались шумом, криками.
– Батько, ты шо? Як мы без тебе?
– Бувае! Шо зробыш!
– Не вини себя! Ты нам батько, мы твои дети!
– Нельзя так, батько! Бувае мороз, а бувае й жарко…
Махно, не обращая внимания на крики, снял с себя «венгерку», с треском сорвал рубаху…
А шум продолжался.
Хоть и двадцатый век на дворе – а козаки. Потомки запорожцев. Большие дети! Убить, жизнь отдать, украсть, подарить, поцеловать, ударить – все эти понятия для них как снег в одном накатанном коме. Едины.
– Пиду спать! – Нестор забрал под мышку свою одежду, шапку, пошел к выходу из зала.
Он лежал под кожушком в «своей» комнатке с огромным зеркалом, что так нравилось Насте. Было о чем подумать и что вспомнить. Правда, зеркало треснуло. И было холодно.
Изредка его рука тянулась к штофу. Булькала жидкость…
В комнату осторожно заглянул Юрко:
– Може, чого треба, батько? Закусыть? Огирка, може, соленого?
– Я сплю, Юрко!
Но он не спал.
В комнату просунул голову Лепетченко:
– Батько, ну шо ты удумав? Куды ты пидешь?
– До брата твого… Ивана… – пьяным голосом ответил ему Махно.
– Так вин в монастыри.
– От… В монастырь и подамся.
А в коридоре, в зале – всюду сидели хлопцы. Ждали. Невесть чего ждали.
Юрко тихонько вышел из комнаты.
