Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Не хотел больше Нестор славы безрассудного атамана. За ним теперь, можно сказать, не только армия, а целая анархическая республика! Единственная в мире!
Щусь не понял, что в эти минуты ему бы лучше всего помолчать вместе с батькой. Может, все и кончилось бы миром. Но он снова попытался оправдываться.
– Батько, скажу тебе честно, положение было безвыходне. Маруська не дасть сбрехать. Патронов мало. А этот генерал…
– Я з вами не про генерала говорю – про детей. Малолетни дети при чем?
– Так бой же! Сам знаешь, батько, лес рубають – щепкы…
– Дети – щепки? – оправдания Щуся вновь вывели Нестора из себя.
Щусь не понял. Он оглянулся на повсюду расставленные стулья.
– Куда?
– Шо – «куда»?
– Та ты ж говоришь «садись».
Это окончательно добило Нестора. Он схватил со стола нагайку и несколько раз с силой перетянул приятеля по спине, по рукам, которыми тот прикрывал голову.
Щусь отскочил к двери.
– Пошел вон! Снимаю тебя с полка.
Последние слова Нестор выкрикивал уже не Щусю, а закрывшейся за ним двери.
Маруська тоже попятилась к выходу. Но Нестор отшвырнул нагайку в сторону:
– Чего смотришь? Женщин не бью. – Он присел к столу, вытер выступившую на губах пену. Спокойно сказал: – От боевых действий тебя отстраняю. Иди в хозяйственну роту. Прачок у нас нема… Начальник штаба тебя опредилит… Уйды с глаз!
И когда она тихо отступила, все еще ошеломленная приступом батькиного гнева, он почти фальцетом закричал ей вдогонку:
– И картошка, шо ты жарила – отрава! Картошку жарить не навчилась!.
Во дворе Щуся обступили махновцы, с любопытством ждали объяснений.
– Батько? – спросил Калашник, указывая на красные рубцы на лице.
– Ще чого! С генералом Тилло трошкы силой померялись. Он – меня, я – его. Маруська видела, она лучшее росскажет… А шоб батько на меня руку пиднял? Та никогда! Мы ж з им ще з детства кореша.
И тут во двор по ступенькам спустилась зареванная Маруська.
– Ты чего, Маруська?
– Та пошел он! Картошку, говорит, не умею жарить! Та я… меня вся Украина знает… Я губернаторов убивала! А он – «картошка». Индюк!
И махновцы, и проживающие в имении селяне с изумлением взирали на всхлипывающую от обиды Марусю Никифорову. Еще никто на Украине не видел плачущей атаманшу, которая никогда и никого в плен не брала.
