Зима затянула степь толстыми шкурами снега, а верный Лашкевич следовал за Аном Нестором по запорошенной дороге. Черногвардейцы в санях охраняли несчастного Махно, который жалуется на трудности в жизни анархического общества.
Но вот булки! Они, заразы, еще сохраняли запах доброго пшеничного хлеба! А заградотрядчики почти всех заставляли показывать ручную кладь, развязывать сидоры, мешки, раскрывать чемоданы. Часть вещей под крики и ругань хозяев отбирали. Брань не производила на красных стражников никакого впечатления. Кто-то попытался прорваться, бежать. Его догнали, избили, отобрали саквояж, он раскрылся, из него посыпалась мука.
Махно понял, что командуют заградотрядчиками двое китайцев и столько же, судя по выговору, латышей. Да, в Москве серьезный народ, подумал Махно.
– Шерстят, гады, – выругался двигающийся к выходу рядом с Нестором пожилой рабочий. У него было лицо пролетария-интеллигента, модельщика или лекальщика. – Приехали… латыши и эти… До того у нас посвободнее было.
– Оружие отбирают?
– Оружие, само собой. Харчи тоже. И вообще все, что приглянется.
Недалеко от выхода Нестор приостановился, и толпа стала обтекать его, как вода камень, но все же на его долю достались толчки и ругательства. Наконец он и вовсе выбрался на пустое место.
Постоял немного, размышляя.
Оттуда, от ворот, снова донеслась ругань, топот ног, выстрел.
Западня!
Неподалеку он увидел нескольких оборванцев. Сгрудившись, они во что-то играли или сосредоточенно и зло делили какую-то добычу, потому что периодически между ними возникала потасовка.
Нестор подошел к ним поближе, пригнулся и стал как бы одним из «детей революции».
– Че, дяха, на крючке сидишь?
– Вроде того.
– Оружию, что ль, таранишь?
– Какое оружие! Кум на выходе, а мне с им встречаться не в масть.
В этом маленьком, крепком человеке беспризорники приметили что-то близкое себе, уголовно-тюремное.
– Можно дотолковаться, – сказал рыжий, видимо, главный в этой компании.
