Автор
Диана — решает проблему заказчика и требует семью ночами в обмен. Изумление и сомнение окружающих смешиваются с желанием уладить дело за семь миллионов. Лицо её друга-отца стало жёстче, черты острее, словно прорезавшиеся благодаря страстям и бедам, к которым она теперь готова обратиться....
Я и на самом деле не заметила Ярослава среди тех, кто приходил на похороны, на девять дней и на сорок…
— Тебя я тоже не видела на похоронах папы, — говорю Темирхану, и в голос проскальзывает невольный укор.
Темирхан кивает.
— На похороны не успел. Меня в то время в стране не было. Без связи находился. Но потом я был у Клима на кладбище. Ты молодец, всё хорошо организовала.
Хан накрывает мои ладони своими, согревая. Как в прежние времена.
Вот только уже ничто не будет, как прежде.
Я осторожно забираю руки и прячу их между коленями, как прячу боль где-то глубоко-глубоко внутри.
Ведь когда папы не стало, он умер у меня на руках, в Мюнхене.
Умер по-настоящему.
Мне же в тот момент отчаянно захотелось, чтобы смерть папы оказалась очередной инсценировкой или его многоходовым планом по избавлению от конкурентов, усыплению бдительности врагов.
Но только проходили минуты, любимые глаза остекленели, ничего нельзя было исправить.
И вокруг никого.
Мне предстояло исполнить волю отца — похоронить его на родине, на кладбище рядом с мамой, место уже давно было выкуплено…
— Ты сейчас не рисуешь? — внезапно спрашивает Темирхан, вырывая меня из мыслей.
— Зачем интересуешься? Хочешь позднее порадовать свою жену подробностями?
Хан смыкает челюсти, одаривая меня тяжёлым взглядом:
— Я для себя спрашиваю. Не для кого-то. У тебя талант, я это чувствую. Рисуешь?
Перевожу взгляд в окно, не зная, как ответить.
После болезненного расставания и расставления всех точек над i мы с папой переехали в Мюнхен.
Я действительно думала, что смогу снова заниматься рисованием.
Начала прогуливать занятия и в итоге бросила любимое дело, которому раньше была предана душой.
Поступила на двухлетний курс для начинающих бизнесменов и помогала отцу, он научил меня многому.
А рисовать? Нет, больше не рисовала.
Много раз хотела начать, но перед глазами вставала последняя работа, испорченная Люськой, а потом ешё одна — Хан, вернее, его наброски, которые я так и не довела до ума.
— Руки перестали доходить до рисования.
Хан хмурится и, кажется, не знает, какие подобрать слова, лишь роняет глухо:
— Жаль. Ты хорошо рисовала.
— Не думаю, что ты в этом разбирался. Надеюсь, допрос окончен?
Официант опускает на стол передо мной большую керамическую миску куриного супа с домашней лапшой. От чашки вверх поднимается густой, аппетитный аромат.
