В эпоху Четвертого Исхода, когда тьма навалилась на Королевство Амриарн, главная площадь перед Храмом наполнялась громкими криками. Здесь шла женщина... или нечто похожее на женщину — с обесцвеченным лицом и волосами в паклях — истязаемое вопль оно призывало защиту Священной Колыбели, но было выгоняют прочь....
По другой версии истоки слова восходят к греческому: μακαρία (макария), что означает «варево из ячменной муки или крупы».
[2] Кобыла Анастейзи.
Эпилог
Десятый ход от Божественного Откровения,
третья веха расцвета.
Священная Колыбель
– Мама! Нет, мама, это я виноват…
Я застала неприятную картину в вишневом саду. Илиас дал пощечину Нежке.
Звонкую, тяжелую такую, от которой у дочери пошла носом кровь, заляпав ее праздничное платье.
Я подлетела к детям мгновенно, а теперь пыталась успокоиться, пока сын хватался за мои ноги и бормотал: «Мама, все не так, я сам…» И ревел, да.
Увидеть маму в гневе – это не шутки. А в тот миг, когда я появилась рядом с ними, полагаю, взгляд у меня был зверским. Это спустя пару секунд я поняла, что все далеко не то, чем кажется. И мой гнев был в итоге направлен совсем на другого ребенка.
– Энежда!
Причиной моей злости было то, что сын ударил сестру не сам, точнее не по своей воле. Энежда отдала ментальный приказ Илиасу. И стояла, опустив голову, глотая слезы и рукой смазывая кровь… Смиренно ожидая от меня справедливого наказания.
Вот тебе и закончился праздник дня рождения дочери. Замечательно просто закончился!
– Мама, это я попросил! Я просил, честно! Не наказывай Нежку, я виноват! Все я!
– Прекраснейшая, что случилось? – в вишневом саду появился Виктран. – Нежка?
– Забери Илиаса, пусть он сам тебе расскажет, что случилось, – мрачно произнесла я, касаясь дочери исцеляющей магией. – А мы поговорим после.
Любимый не стал спорить, подхватил сына и шагнул на тропу, унося того в дом.
Лечение дочери закончилось, но оправдываться и вообще что-либо говорить она не торопилась. А я не торопила. Знала, что бесполезно. Пока она сама не захочет, хоть пытай – и слова не скажет. Молча снесет наказание, даже если оно несправедливо получено. Увы, пару раз случалось и такое.
Найти к этой девочке подход оказалось не так-то и просто. В тихом омуте черти водятся – это абсолютно точно о ней. Тихая, молчаливая, сама себе на уме.
– Зачем, Энежда?
Мой тон мог обмануть кого угодно, но только не дочь. Девочка была настроена на меня всеми фибрами души и легко угадывала малейшие оттенки моего настроения, не то что вибрации голоса. Она прекрасно знала, что за внешне спокойным и тихим голосом сейчас скрывалась настоящая буря.
– Нежка, мама.
