Автор
В звуке сотни цикадов голова закружилась, и постель под мной то вздымалась, то сдавливалася, вызывая у меня дурноту. Я отчаянно пыталась привести в действие веки — и вот тут-то, наконец, я открыла глаза, лишь чтобы окунуться снова в адский кошмар: мягкий голубой кафель стенок реанимации и люди, чьими действиями я теперь несказанно маневрировала....
— Я устал от твоих капризов, перемен настроения и скандалов! Не начинай снова!
— Я начинаю? Это ты обвинил меня в том, что какой-то муд… мудрейший среди ослов влез в твой сад! Хотя это я должна спрашивать, почему ночью в нем нет хотя бы сторожа, не говоря о магии.
— Ты сама сказала, что еще не ночь!
В дверь осторожно постучали.
— Да! — рявкнули мы в один голос.
За дверью что-то звякнуло, потом раздался жалобный голос Дуни:
— Я конфет принесла… И чаю.
Я хотела было сказать, что не буду пить сироп — взбодрилась уже, спасибо мужу, но тот меня опередил.
— Заходи. Оставь здесь, дальше я сам позабочусь о жене.
Не надо мне твоей заботы, сыта по горло! — Не знаю, каким чудом мне удалось не сказать это вслух. Какая разница, в конце концов, станет Дуня свидетельницей скандала или нет. Наши крики наверняка полдома слышало. И вся местная прислуга в очередной раз убедилась, что молодая барыня — истеричка, которая только и делает, что на хозяина «лается».
Я попыталась взять себя в руки. Но даже тихого звука, с которым Дуня прикрыла за собой дверь, хватило, чтобы захотеть запустить подушкой с воплем «шастают тут!».
От греха подальше я сунула подушку под себя. Поняла, как это может выглядеть со стороны, и едва не запустила второй подушкой, чтобы не глазели тут всякие.
Пришлось и ее запихнуть к первой.
Виктор повернулся ко мне. Если он и удивился месту, где оказались подушки, то и бровью не повел. На подносе стоял чайничек на пару чашек, стакан в серебристом подстаканнике — ну прямо как в поезде! — и глубокая миска, наполненная какими-то красно-коричневыми шариками.
Пока муж нес поднос к чайному столику, я попыталась слезть с кровати. Запрусь в уборной, вылью на себя ведро остывшей воды, проорусь, может, легче станет. По крайней мере, медным тазам от моих воплей и швыряний ничего не сделается, в отличие от живых людей.
— Ляг немедленно, если не хочешь, чтобы я влил в тебя лауданум, — сказал Виктор, не оборачиваясь.
Зажурчал чайник.
— Что, горшок мне держать будешь? — огрызнулась я.
— Дуню позову, если нужно.
— Спасибо, я сама справлюсь, — сказала я, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать снова.
— Сомневаюсь. Не хватало еще, чтобы ты опять упала в обморок и разбила себе чего-нибудь.
Он выпрямился, разворачиваясь ко мне.
— Я должен извиниться. Повышенная раздражительность — один из признаков магического истощения. Мне нужно было помнить об этом.
Щеки обожгло стыдом.
— Прости, я…
— Не стоит.
