Автор
Я стояла напротив загадочного мужчины, которого уже можно было узнать — но на самом деле передо мной стоял безжалостный зверь, готовый причинить мне невыносимую боль. После одной встречи с ним я едва не умерла. Меня вернули назад, но в душе оставалась бабушка и загадочная Альфа-самка — Василиса Игнатьев....
Так, пока я не закричала от чего-то огромного и жаркого. От чего-то, чего ещё никогда в моей жизни не было. Я как будто стояла перед огромным оранжевым диском раскаленного вечернего солнца — и медленно падая на него, чувствовала в последние минуты своей жизни самое большое наслаждение, которое у меня когда-либо было в этой жизни.
Самое сильное, самое яростное, самое желанное...
Когда я уже почти достигла диска солнца, я услышала где-то совсем близко — а может, и очень далеко — одинокий резкий вскрик Германа, после чего меня, летящую к солнцу, резко дернули и перевернули.
На самом деле это Герман, достигнув оргазма, каким-то хитрым способом поменял нас местами: теперь он лежал, раскинувшись на кровати, а я лежала, раскинувшись на нём."
"И едва дышала при этом.
— Добро пожаловать домой, — произнес Герман, подняв голову и поцеловав меня в губы.
Домой.
Распластавшись на груди Левицкого ( и не только на груди), я счастливо зажмурилась.
Это чувство как будто витало сейчас вокруг нас (по крайне мере, вокруг меня), и казалось мне абсолютно естественным и правильным.
Оно было везде... было неосязаемым, даже не высказанным; появилось оно не после произнесенных слов Германа, не после тех мыслей, которые я успела подумать — это чувство возникло откуда-то из глубины моей души... как будто я была путником, который очень долго шёл по пустыне и наконец-то приник к роднику.
Тяжелая мужская рука нежно коснулась моих волос.
— Наташка, если вдруг это не поэтическое сравнение... может, ты пить хочешь? — спросил Герман каким-то... немного странным голосом.
И только тогда я вспомнила, что он вообще-то может подслушивать мои мысли.
«О нет!»
— Наташ? — мягко переспросили снизу, явно пытаясь привлечь этим моё внимание. Но «разжмуриваться» я не спешила. Стыдно было.
—Наташка, — позвали меня, как иногда зовут любимую, но упирающуюся кошку.
— Любимую, но упирающуюся волчицу, — хмыкнул мне в ухо Герман. — И стыдиться тебе нечего: мне нравятся твои мысли.
— Мог бы сделать вид, что не услышал, — смущенно протянула я и ойкнула, когда чьи-то губы тронули мочку моего уха.
— Мог бы, — согласился Герман. — Но зачем? Ведь мне так приятно.
Я смущенно хмыкнула, за что получила новый поцелуй — уже в шею.
— Наташ, ты человек, не оборотень, и воспитывалась не с нашими, поэтому не знаешь...
