— Где препараты? Я должна сделать твоему брату антибиотик и обработать рану! — слова, неудержимые, так и рвались наружу. Я понимала его недоверие, но оно порядком выводило меня из себя. — Прекрати смотреть на меня, как на врага! Если бы я хотела причинить твоему брату вред, я бы сделала это раньше и уж тем более не стала бы звонить тебе!
Выплюнув последние слова, я отвернулась. Ещё несколько долгих секунд чувствовала на себе взгляд Дениса. Казалось, он колеблется, решая, заслуживаю ли я доверия. Понятия не имею, к какому выводу он в конечном итоге пришёл, но из комнаты всё-таки убрался.
— Значит, это ты позвонила Дэну? — спросил Макс, когда мы остались наедине, будто и так не понял этого.
Я присела рядом на постель. Опустошённая, уставилась Максу в лицо. Поняла, что хочу лечь возле и просто уткнуться лбом в его плечо. Хочу забыть про это утро, забыть запах крови и палёной плоти. У меня болела голова, ныло плечо и ладони. И низ живота тоже ныл, напоминая о вспышке безумия.
— А ну, — схватив за край развязавшейся рубашки, Макс потянул меня на себя. Я подсела ближе, и он дотронулся до ссадины возле виска. — Больно?
— Пройдёт, — выдохнула я, невольно прикрыв глаза. Он снова потянул меня, перехватил за лямку платья и заставил склониться ниже.
Ладонь его тяжело опустилась на мой затылок. Ощутив прикосновение его сухих жёстких губ, я не смогла сдержать тихого стона. Подхватила поцелуй, коснулась языка Макса своим, дотронулась до колючей щеки. Он легонько поглаживал мои волосы, а я слабела с каждой секундой. Нервное напряжение разматывалось, подобно тросу сорвавшегося лифта.
— Макс… — тихий выдох ему в губы, пальцами по скуле, чувствуя шершавую щетину.
— И чего удивляться, что муж решил её пристрелить, — раздалось от двери. — Я бы на его месте…
— Лучше тебе быть на своём месте, — повернув голову, рыкнул Макс. — Потому что когда я его достану…
Продолжать он не стал, но и без слов было понятно, что тогда случится. Уперевшись в кровать ладонью, я склонила голову, и волосы мои рассыпались по груди Макса, кольцами укрыли татуировку. Наверное, внутри меня должен был взметнуться протест, наверное, при его словах я должна была что-то почувствовать. Но я не почувствовала ровным счётом ничего. Ничего: ни жалости к Ивану, ни страха за его жизнь, ни… Ни тепла, что я когда-то, как мне казалось, к нему испытывала. Его ухаживания, его слова: всё это было циничной, целенаправленной игрой, и теперь я понимала это. Понимала, только не знала, что с этим делать.
