Не знаю, какой ярче: тот, что я видел, когда она узнала о Глебе; или тот, что я видел сегодня днем. Так или иначе, возмездие уже жжет мою руку, ползет по позвоночнику, проникает в мозг, дырявит грудь.
Ты будешь жить, падла. Будешь видеть, как она счастлива без тебя. Только потому что я позволил.
Со всей дури припечатываю ему по роже. Его откидывает метра на три, в угол, где он оседает переломанным манекеном на пол. С застывшей на лице паникой. С окровавленными губищами. С глазами навыкат и смещенной челюстью.
Кулак вибрирует от отразившегося хруста. Смахиваю это эхо, ощущая зарождающееся вслед за этим облегчение, подгоняемое диким воем мерзавца.
Появившаяся на пороге официантка с визгом роняет поднос с ужином и хватается за голову.
— Вызови «скорую», — велю ей с угрожающим равнодушием.
Снимаю с себя куртку, накидываю на плечи застывшей на столе медсестрички, сгребаю ее в охапку и выношу из кабинета. Мою маленькую, глупенькую девочку, вновь прижавшуюся ко мне, как к единственному спасителю.
— Брат! — Ко мне подскакивает Азиз. — Что стряслось?!
— Воды пусть принесут, — прошу, относя медсестричку в вип-комнату. — Варвару домой отвези, а то она там на коленях какого-то старикана дрыхнет. Организуй ему пойло за наш счет.
— Брат, я только отлить отошел…
— Давай отсюда, Азиз, от греха! — строже гоню его, пока и ему не всыпал.
Он вмиг исчезает. Ни единой оплеухи от меня не получил, но знает, как кулак почесать люблю.
Секунду медлю перед диваном. Усадить медсестричку на него? Или к себе на колени? Хочу так и держать в своих объятиях, но кто я такой, чтобы позволить себе такую вольность?
Сажу ее на диван, сам рядом опускаюсь на пол на колени. Она хмуро оглядывает меня, отстраняется и опускает лицо.
— Спасибо, — бурчит скупо и невозмутимо.
— Вода, Камиль Захирович. — Официантка подает стакан. — Что-нибудь еще хотите?
— Не беспокойте нас.
Покорно кивнув, она удаляется, задернув плотную ширму.
Комнатка тесная, с зеркальными стенами и тусклым освещением. Кроме дивана и шеста в центре ничего нет. Не самое подходящее место вымаливать прощение.
Дрожащей рукой медсестричка берет стакан и делает несколько глотков. Отставляет его на пол, замечает стянутый чулок, начинает подтягивать. Взволнованно, но все равно изящно. Будоражит мои фантазии, вырвав из них с колючей беспощадностью:
— Я не для того перед тобой на колени встал.
— Тогда уползай. Только оставь.
