Поправляет юбку, дотягивая ее до колен, и запахивает блузку, скрывая от моих глаз тот самый бюстгальтер из заветного красного пакета. Я выбирал. Аж гордость берет.
Вот мы и поменялись ролями. Она превратила меня в бесправного пленника. Сама стала бесстрастной, какой-то отсутствующей.
Я так и не шлепнул пацана. Она не кинулась подтирать сопли Глебу. Оба переступили черту. Ничья.
— Не уйду, — заявляю категорично и дерзко. — Ползком за тобой тащиться буду, но не отстану, пока не простишь.
— Не прощу! — Она впивается в меня полным горечи взглядом. — Никогда, слышишь?! Так что возвращайся к своей Адель. У нее как раз развод намечается…
— Да не моя она! — срываюсь я. — Никогда не была! Меня при воспоминании того случая блевать тянет!
— Ты поэтому ей верой и правдой служишь? — усмехается она, моргая от наворачивающихся слез. Сколько же ты их пролила сегодня, девочка?
— Верой? Правдой? Думаешь, во имя веры и правды тебя не убил? Ты даже не представляешь, сколько заказанных ребят я за бугор отправил, а ей докладывал, что прикончил. Ты ничего не знаешь… А то, что знаешь, капля в море!
— Какое благородство! — Она встает с дивана и, пошатнувшись, ладонью упирается в зеркальную стену.
Подрываюсь с места, взяв ее под руку, но она отталкивает, отмахивается, как от таракана.
— Не прикасайся. Предупреждала же.
А пять минут назад прижималась ко мне, носом в грудь уткнувшись. Что ж, девочка, придется последний раз тебе нервы потрепать.
Достаю ствол, дергаю затвор, силой вкладываю в ее ладонь и дулом упираю в свое солнечное сплетение.
— Тогда стреляй, — шиплю настойчиво. — Я все равно не смогу без тебя. Если выйду из клуба один, просто сяду в тачку и расшибусь ко всем чертям. А тут хоть твое лицо буду видеть, умирая.
Бледная, растерянная, напуганная, она смотрит то на меня, то на свою вооруженную руку. Замирает на миг, потом снова дрожать начинает. Буквально трястись, содрогаться.
— Стреляй! — рявкаю я.
По ее щекам стекают блестящие ручейки, губы поджимаются.
— Ну же! Давай! Отомсти за ложь, за предательство! Накажи негодяя!
Она мотает головой, отнимая ствол от моей груди, но я хватаю ее за руку и возвращаю на место.
— Нет, Камиль… Не могу… — хнычет, пытаясь вырваться из моих тисков.
— Не можешь? Или не хочешь? — Грозой нависаю над ней. Задавливаю. В глубины проникаю.
Резко отняв пушку от моей груди, дурочка приставляет ее к своему виску. Глядит мне в глаза, плачет и бормочет:
Выдохнув, закрывает глаза и нажимает на спусковой крючок.
