Я же окрепну однажды и быстро поставлю тебя на место, девочка. Думаешь, не заметил, как покраснела?
Возится с аптечкой, потом вешает мою куртку на спинку стула перед обогревателем, протирает раскрытый зонт, всячески избегая моего взгляда. И где же боевой настрой? Я заскучать могу. Придется тебя простимулировать. Полотенце случайно обронить, что ли? Хотя нет: слишком киношно.
— Ты смеешься? — удивляется она, расслышав мой глухой смешок.
— Разомлел, — отвечаю, укутываясь в одеяло и поднимаясь с дивана. — Хорошо тут. Как дома.
— Это и есть дом, — улыбается медсестричка, пропуская меня на кухню.
Маленький круглый стол пестрит домашней едой, отчего в животе начинает предательски урчать. Бульончика на завтрак после суток голодовки оказалось мало моему дикорастущему вширь организму.
— Камиль, вы мусульманин? — интересуется Надежда Васильевна, усаживаясь напротив меня.
— Мама! — одергивает ее медсестричка.
— Что — мама? Не хочу оскорбить гостя, поставив на стол блюдо, которое может его обидеть.
— Суннат был соблюден в раннем детстве, — отвечаю я, и медсестричка совсем вспыхивает. — Но позже я был усыновлен христианином, и как-то все смешалось. Не волнуйтесь, я всеяден.
— Кроме цитрусовых, — взволнованно бухтит девочка, убирая со стола нарезку апельсина. Надо же! Запомнила.
— С ней нелегко, правда? — подмигивает мне Надежда Васильевна, протягивая тарелку с салатом. — Вреднючая.
— Мама! — опять возмущается медсестричка.
— Садись уже. Размамкалась.
Она пытается умоститься на стул, но запинается о ножку стола и плюхается ко мне на колени. Какая же она крошка. На плечо закинешь — и веса не почувствуешь. А дышит-то как часто, будто кислорода не хватает. Ну и кто из нас заболевает, девочка? Я простудой? Или ты — мной?
Отвожу в сторону край одеяла и лыблюсь:
— Залезай под крылышко. Погрею.
— Не выросли крылышки, — ворчит она, слезая, — рожки мешают.
— Вы поаккуратней тут, стол не подпалите, а то искры так и разлетаются, — улыбается Надежда Васильевна. — Ну, так вы расскажете мне, где и как познакомились? — спрашивает она, прежде чем ее красотуля-роднуля снова скажет: «Мама».
Я едва подношу вилку с салатом ко рту, как медсестричка поворачивается ко мне и, невинно хлопая ресницами, мстительным тоном мурчит:
— Да, Камиль, расскажи моей маме, как мы познакомились.
Узурпаторша! Шах и мат!
— Меня наняли убить ее, — как бы между прочим отвечаю я и начинаю есть.
Лицо медсестрички вытягивается от моей прямолинейности.
