В центре Москвы, где стихия шума завладевает всем пространством, главный герой нащупывает зыбкую нить между суетой и тишиной. Здесь каждый шорох — сигнал о том, что кто-то рядом, но никто не слышит его голоса. Каждая улица — театр, где отрезанные пальцы и стук часиков играют в постоянную симфонию ночного города....
Когда это было? Шестьдесят второй? Шестьдесят третий? Не позже, потому что в шестьдесят пятом он уже был сиротой и его забрали родители отца, жившие в Душанбе. Потом словно провал, словно дальше детства не было. Школа, институт военных переводчиков, служба при штабе округа, две командировки в Африку. И все это на желтом песочном фоне, на фоне лиц песочного цвета, на фоне красивых неприступных гор, тоже песочного цвета. Потом тихая свадьба, рождение сына. Увольнение с работы жены «по цвету лица». Ее начальник Сарултаев понял независимость как очистку НИИ Геологии от нетаджиков.
Случайная встреча, а как все перевернула.
Ник тогда выходил из Управления погранвойсками. Настроение было хреновое.
Подавал рапорт на перевод в Россию, получил отказ.
Машина выехала на набережную. Светило солнце.
— Вы пиво любите? — спросил вдруг Иван Львович.
Ник кивнул.
— Тормозни у раков! — сказал Иван Львович шоферу. Ник удивленно глянул вперед по ходу машины и действительно увидел возле бровки большую надпись на картоне «РАКИ», под которой стояли два ведра. Рядом на раскладном стульчике сидел парень в плавках и солнцезащитных очках.
— Почем? — спросил Иван Львович, выйдя из машины.
— Полтинник штучка.
Ник тоже вышел, хотелось размять затекшие ноги. Заглянул в ведро. Оно было полным — то ли торговля не шла, то ли парень только-только здесь устроился.
— Двадцать штук, — Иван Львович протянул парню купюру.
Через десять минут машина выехала за пределы города. По обе стороны дороги зеленел лес, стройные высокие сосны выступали иногда из него, как походившие шахматные фигуры.
Глаза Ника отдыхали на этой проносившейся мимо зелени.
