В углу кабинета старший следователь Ильин задумчиво выкуривает сигарету, когда внезапно приходит непонятный гость — чудак с отклонениями. В их беседе рождается необычный фильм о паранормальном детстве. Книга вкупе со странными явлениями и ужасами, но с глубоким психологическим осмыслением, создает атмосферу напряженного приключений и загадочности....
Неверные, боязливые шаги, за которыми он следил затуманенными глазами
Я опустилась на корточки перед столом, глядя в темные, подернутые поволокой глаза. Ему ввели препарат, и я снова титаническим усилием сдержалась от крика. Гармошка моргал с каждым разом замедленнее. Каждый вдох длиннее и глубже. Кожаный нос совсем сухой.
Я не чувствовала как скатываться слезы, и, смешиваясь с кровью срываются на кафель. Дрожащими, скрюченными пальцами оглаживала мягкую шерстку между стоячих ушек. Гармошка засыпал. Не знаю, понимал ли, что навсегда.
Из его легких вырвался какой-то рваный выдох. То ли облегчения, то ли сожаления, и я поняла, что все. Сдерживая рвущий душу крик, подалась вперед, целуя еще горячий нос, и уткнулась головой в короткую мягкую шерстку на его шее, обняв обмякшую голову руками.
— Прости меня пожалуйста… Прости… Пожалуйста… — срывающимся, полным боли и вины шепотом. — Пожалуйста, прости…
Ноги ослабли и я стукнулась коленями, закрывая себе рот руками, чтобы не закричать.
Ветеринар потянул мне руку, хмуро глядя в сторону. Я вцепилась в его кисть пальцами и поднялась. Неверно зашагала в сторону стойки администрации. Ассистентка протянула мне стаканчик воды. Помогло мало.
Хлопнула дверь.
— Лен! — ошарашенный голос Антона.
Я непонимающе обернулась. И все. Мир окончательно рухнул, я больше не пыталась держаться. Захрипела, протянула к нему руки, как маленькие испуганные дети тянуться ко взрослому и разрыдалась. Он в два шага преодолел расстояние между нами и стиснул в объятиях. Отвел в машину, раскоряченную посреди парковки и едва не въехавшую на ступени крыльца.
Меня била крупная дрожь, даже вдохнуть с трудом получалось. Я вжималась в его тело на заднем сидении о чем-то рвано умоляя сквозь стиснутые до скрежета зубы и плакала.
Антон дрожащими руками обнимал меня, оглаживая по коротким волосам и целуя в шею горячими, сухими губами. Его близость, тепло его тела и сильных рук дарили чувство успокоения, позволяли выплескивать боль и страх, приносили пока еще хрупкое чувство обрыва для всего ужаса, и надежду, что это всего лишь ночной кошмар. Не знаю, сколько это продолжалось. На улице уже давно стемнело.
