Погруженный в мрачные мысли, мужчина чувствовал себя уязвленным и подавленным. Когда лифт снова начал взбращенный по пьедесталам движение, он ощущал не только жаркий злорадный свет от лампочек, но и свирепую ярость, тянущуюся к нему из самых глубин его сердца. Вокруг стояло безжизненно — лишь слабое свечение, застывшее в бесконечном беспорядке....
Сквозь закопченные стекла взволнованные жители разглядели, что внутри все осталось так же, как было: стол, стул, даже калькулятор валялся, забытый или брошенный владельцем. Не хватало только старичка с его рыжей помощницей.
Самые оптимистичные энтузиасты выращивания гладиолусов предположили, что старикашка уехал за новым товаром. Однако их надежда была растоптана, когда кто-то из наблюдательных людей заметил и сообщил остальным: «Вывеска-то тю-тю!» Что в переводе означало исчезновение вышеупомянутой вывески.
И это была чистая правда. Продавец бесследно скрылся, оставив садоводов с ростками, которых хватило бы, чтобы засадить по периметру весь Воронеж.
Михаил Степанович Гройс вернулся из этой поездки несколько более состоятельным человеком, чем уезжал. Ирка вернулась несколько более осведомленной о разведении гладиолусов, чем ей хотелось бы. Но один цветок она все-таки вырастила на балконе. К сентябрю он распустился белыми лепестками с алой сердцевиной и простоял до октябрьских дождей.
– Около двадцати процентов людей легко внушаемы, – сказал утром Михаил Степанович, крутя свою трость. Ежедневно он посвящал этому четверть часа: выпады, удары, уколы, словно рапирой. – Это значит, что каждый шестой, а то и пятый, подходит для твоих целей. Запомни, Ира: около двадцати процентов!
Он остановился, выдохнул и отложил трость в сторону.
Девушка оторвала глаза от учебника. Они с дедом решили, что на следующий год она будет поступать в институт, и теперь Ирка усиленно занималась.
– Прр-р-роцент! – поддакнул Прохор из-за решетки.
Он был наказан за уничтожение стула, которому в припадке ненависти к мебели разбил клювом гнутую спинку, и теперь сидел в клетке.
– Молчи, чудовище, – укоризненно сказала ему Ирка. – Такой стул испортил.
Попугай нахохлился и прикрыл глаза.
Девушка выжидающе смотрела на старика. Она догадывалась, что о целях и внушаемости было сказано не просто так.
– Я хочу тебя кое-чему научить, потому что тебе не хватает одного полезного навыка, – продолжал Михаил Степанович.
– Чему же? – Ирка почувствовала себя несколько уязвленной.
– В Воронеже я заметил, что ты побаиваешься большого скопления народа. И хуже работаешь."
"Крыть Ирке было нечем – старик сказал чистую правду. Когда к ним в комнатку первый раз набились покупатели, она испугалась. Не самой толпы, а того, что все эти люди сейчас разоблачат их и разгромят маленький магазинчик.
