В тревожной атмосфере Москвы весны 1953 года, где каждый шаг становится последним, Великий Человек медленно исчезает. Комнату заливает тихий свет и слабый дым от лёгкого вина, растворяясь в зловещей атмосфере. Каждое движение кажется шагом на перепутье жизни и смерти.
– Мне интересно знать, Николай Михайлович! Так хорошо изучив возможности маскировки насекомых, как ты собираешься применить эти знания для пользы державы?
Генерал упёрся взглядом в ровные ряды синих мундиров, ярко и сочно смотрящихся на фоне серо-коричневой пожухлой травы, и шестерёнки его мозга яростно заскрипели, пытаясь осознать заданный вопрос.
– Никки, – после отчаянной борьбы со своими извилинами жалобно простонал генерал, – что ты от меня хочешь? Что я должен сделать?
– Думать, Николай Михайлович! Это твоя главная обязанность! Как знания, которыми ты обладаешь, могут помочь Отечеству.
– Вольно, богатыри! – по-неуставному ответил император на краткий доклад и, глядя снизу вверх на рослого лейб-гренадера, задал неожиданный вопрос:
– Какого цвета мишени, по которым ведутся учебные стрельбы?
– Черные, ваше императорское величество, – слегка замешкавшись, тем не менее выпалил солдат, поедая глазами начальство.
– На какой дальности стреляете на меткость?
– Стреляли на двести шагов – в поясные, на триста или четыреста – в головные и на пятьсот и далее до тысячи четыреста – в рост.
– Ну, и как, попадаешь?
– Более трёх не попадал, и то только один раз, но и более трёх промахов не давал. За них ставят под ружье, а я не люблю стоять…
– А, вот тут мы с тобой похожи, – рассмеялся император, – тоже не люблю стоять… Благодарю, за службу, бойцы! Николай Михайлович, отойдёмте на два слова…
Отсчитав быстрым шагом тридцать шагов, император резко развернулся, так что столкнулся нос к носу с поспешающим за ним князем и, зацепившись за генеральский мундир сварливо зашипел, буравя генерала своим стальным, исподлобья, взглядом:
– Генерал, про тебя врут! Говорят, что Николай Михайлович – вольнодумец, революционер и ниспровергатель основ, – князю показалось что при этих словах в глазах императора заплясали смешливые чёртики, – а я вижу сплошной домострой.
