Автор
Эпическая трилогия о легендарном римском оре Цицероне — политике, философе и гении красноречия. Его восхождение к власти, борьба с врагами и предательства, величие и падение одного из величайших умов Древнего Рима. История амбиций, интриг и трагедии.
Раздел Chitat.online для книги «Империй. Люструм. Диктатор» помогает быстро понять, что это за произведение: автор, жанровая привязка, описание и полный текст собраны на одной странице.
Эпическая трилогия о легендарном римском оре Цицероне — политике, философе и гении красноречия. Его восхождение к власти, борьба с врагами и предательства, величие и падение одного из величайших умов Древнего Рима. История амбиций, интриг и трагедии.
После карточки книги можно перейти к другим произведениям автора, близким жанрам, сериям и тематическим подборкам.
Эпическая трилогия о легендарном римском оре Цицероне — политике, философе и гении красноречия. Его восхождение к власти, борьба с врагами и предательства, величие и падение одного из величайших умов Древнего Рима. История амбиций, интриг и трагедии.
Используйте жанры, блок похожих книг, другие произведения автора и тематические подборки ниже на странице.
Проверьте описание, автора, жанры, дату выхода и соседние книги: это помогает понять, подходит ли произведение под ваш запрос.
Все сенаторы внимательно слушали, как Непот зачитывает донесение Цезаря об очередных жестоких столкновениях с дикими племенами, носившими непривычные названия — виромандуи, атребаты и нервии, — и о сражениях среди мрачных, далеко отражающих звук эхом лесов и вздувшихся непроходимых рек.
Было ясно, что Цезарь продвинулся на север куда дальше, чем любой римский военачальник до него, — почти до холодного моря. И вновь его победа обернулась едва ли не полным уничтожением противника: он заявлял, что из шестидесяти тысяч человек, составлявших войско нервиев, в живых осталось лишь пятьсот. Когда Непот закончил читать, собравшиеся, казалось, разом выдохнули. И только тогда консул пригласил Цицерона выступить."
"Произносить речь в такой обстановке было нелегко, и Цицерон по большей части ограничился изъявлением благодарностей. Он благодарил консулов и сенат, народ и богов, своего брата и почти всех, кроме Цезаря, которого так и не упомянул. Особенно же он благодарил Помпея («чьи храбрость, слава и подвиги не имеют себе равных в летописях любых народов и любых времен») и Милона («его трибунат был не чем иным, как твердой, неустанной, храброй и непреклонной защитой моего благополучия»). Однако Цицерон не упомянул ни о нехватке зерна, ни о предложении наделить Помпея добавочной властью, и, как только он сел, Афраний и Милон быстро встали с мест и покинули здание.
Позже, когда мы шли обратно в дом Квинта, я заметил, что с нами больше нет Биррии и его гладиаторов. Мне подумалось, что это странно: ведь опасность нападения едва ли миновала! Среди толпившихся вокруг зевак было много нищих, и, может быть, я ошибался, но мне показалось, что теперь Цицерон притягивает к себе гораздо больше недружелюбных взглядов. Да и враждебные жесты заметно умножились.
Как только мы оказались под защитой стен нашего дома, Цицерон сказал:
— Я не мог этого сделать. Как я мог руководить прениями, о которых ничего не знаю? Кроме того, время было неподходящим для такого рода предложений. Все говорили только о Цезаре, Цезаре, Цезаре… Может, теперь меня ненадолго оставят в покое.
День был длинным и солнечным, и большую его часть Цицерон провел в саду, читая или кидая мячик жившей в их семье собаке — терьеру по кличке Мийя, чьи проказы приводили в огромный восторг юного Марка и его девятилетнего двоюродного брата Квинта-младшего — единственного отпрыска Квинта и Помпонии. Марк был милым, непосредственным ребенком, а в Квинте, избалованном матерью, имелись неприятные черты. Однако дети довольно весело играли друг с другом.
