Если он поймает Помпея и убьет его, какой поворот, по-твоему, наступит в войне?
— О, похоже, война будет продолжаться, что бы ни случилось, — вздохнул Цицерон, — но уже без меня.
И он рассказал, что произошло на Керкире.
Я убежден, что Цицерон не собирался быть легкомысленным. Он просто был счастлив, найдя своих родных живыми, и, конечно, эта веселость сказалась на его замечаниях. Но когда он повторил, не без удовольствия, свою колкость насчет орлов и галок, высмеял саму мысль о том, что должен был возглавить «это обреченное дело», и посмеялся над тупоголовостью младшего Помпея («В сравнении с ним даже отец его выглядит смышленым!»), я увидел, что Квинт-старший начал раздраженно двигать челюстью, а Марк, судя по его лицу, выказывал полнейшее неодобрение."
"— Значит, вот так? — спросил Квинт холодным, безжизненным голосом. — Наша семья покончила со всем этим делом?
— Ты не согласен? — повернулся к нему Цицерон.
— Я нахожу, что тебе стоило бы посоветоваться со мной.
— Как я мог посоветоваться с тобой? Тебя там не было.
— Да, не было. А как я мог там быть? Я сражался на войне, пойти на которую побудил меня ты, а потом старался спасти себя, твоего сына и твоего племянника!
Слишком поздно Цицерон увидел, что дал маху.
— Мой дорогой брат, уверяю тебя, твое благо — благо всех вас — всегда стояло для меня на первом месте!
— Избавь меня от своих словесных ухищрений, Марк, — отозвался тот. — Для тебя на первом месте всегда стоял ты сам: твоя честь, твое восхождение к власти, твои интересы; а когда другие мужчины шли на смерть, ты оставался позади со стариками и женщинами, наводя глянец на свои речи и плоские остроты!
— Пожалуйста, Квинт… Вот-вот ты скажешь то, о чем потом пожалеешь, — предупредил Цицерон младшего брата.
— Я жалею об одном: что не сказал этого несколько лет назад. Поэтому скажу теперь. А ты, будь так любезен, останься сидеть и в кои-то веки послушай меня! Всю жизнь я был твоим придатком и значу для тебя не больше бедняги Тирона, который подорвал здоровье, служа тебе… Нет, даже меньше, ведь я, в отличие от него, не умею записывать твои речи. Когда я стал наместником Азии, ты хитростью заставил меня оставаться там два года вместо одного, чтобы оплатить моими деньгами свои долги. Во время твоего изгнания я чуть не погиб, сражаясь с Клодием на улицах Рима, а когда ты вернулся домой, меня вознаградили тем, что снова выпроводили — в Сардинию, чтобы умаслить Помпея. И вот теперь, большей частью благодаря тебе, я здесь, на стороне проигравших в гражданской войне, хотя для меня было бы большой честью стоять бок о бок с Цезарем, который отдал мне легион в Галлии…
Квинт-старший наговорил еще много чего в том же духе.