Автор
В этой проникновенной исторической повести "Империй. Люструм. Диктатор", читатель отправляется во времена великих империй и борьбы за власть. Герой — лицо из народа, взлетевшее с нищеты до вершины деспотии, описывает неизведанные тропы политической силы и сложности человеческих взаимодействий в эпохи величия.
Кроме того, любое заключенное соглашение с ним вступит силу лишь тогда, когда его одобрит Лепид — тот, кому сейчас принадлежит власть. Так почему бы не повести переговоры с Лепидом, оставив Антония не у дел?
Однако верх одержал Брут, заявивший, что именно Антоний — носитель законной, пусть и не военной, власти, и в середине утра бывшие консулы двинулись в путь. Перед ними шел слуга, несший белый флаг перемирия."
"Мы могли только ждать и наблюдать за происходившим на форуме. Наблюдать в буквальном смысле слова: если кто-нибудь пробирался вниз, к крыше государственного архива, он прекрасно видел, что творилось внизу. Там было полно солдат и гражданских, слушавших речи, которые произносились с ростр. Люди заполонили ступени храмов, цеплялись за колонны, новопришедшие спешили на форум со Священной дороги и с Аргилета, забитого народом, насколько хватало взгляда. К несчастью, мы находились слишком далеко, чтобы расслышать, что говорилось на форуме.
Около полудня человек в полном военном одеянии и красном плаще военачальника обратился к толпе. Он говорил больше часа, заслужив длительные рукоплескания, и, насколько я мог разглядеть, это был Лепид. Вскоре после этого на возвышении появился еще один солдат — мужественные, поистине Геркулесовы повадки, густые черные волосы и борода безошибочно выдавали в нем Марка Антония. Вновь я не расслышал слов, но знаменательным было уже само его присутствие, и я поспешил обратно — рассказать Цицерону, что Лепид и Антоний явно заключили союз.
К тому времени на Капитолии царило сильное напряжение. Мы мало ели весь день, и никто не выспался как следует. Брут и Кассий ожидали нападения в любое время. Наша судьба не зависела от нас, однако Цицерон был странно безмятежным. Он сказал мне, что убежден в правоте дела, которое защищает, и готов смириться с последствиями этого.
Когда солнце начало заходить за Тибром, вернулись бывшие консулы. Говоря от имени всех, Сульпиций сообщил, что Антоний согласен созвать сенат на следующий день, на рассвете, в храме Теллус.
Первую часть сообщения встретили ликованием, вторую — стонами, потому что храм находился на другом конце города, на Эсквилине, рядом с домом Антония. Кассий сразу заявил:
— Это ловушка, чтобы выманить нас из укрепленного места. Нас наверняка убьют.
— Есть вероятность, что ты прав, — сказал Цицерон. — Но можно сделать так: все вы останетесь тут, а я пойду. Сомневаюсь, что меня убьют.
