Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
— Не все коту масленица, — кричал нам каждый второй из проходивших полков. — Теперь наш черед торбы набить!
— Смотрите, чтобы вам морды не набили! — огрызались платовцы незлобно, шутейно.
Дошутились!
Второй корпус продвигался к Мангиту медленно, кроваво, отбивая атаку за атакой, волну за волной. Туркмены как с цепи сорвались. Они рвались к обозам — одна большая конная группа отвлекает, другая резким наскоком прорывается к повозкам и верблюдам. Казаки, помятуя об опыте боя под Куня-Ургенч, перешли на огневое отражение атак.
На третий день Платов поднял наш корпус, и полки двинулись вслед за бузинцами.
— Здесь жили потомки тех, кто вырезал отряд Бековича, — рассказал мне Дюжа, случайно встреченный на марше. — Вот они и решили, что мы идем мстить. Сопротивлялись крепко. Не только туркмены, но и узбеки. Теперь милости просят, прислали делегации, заложников предлагают.
За Мангитом потянулись райские места, пощаженные войной — поля с хлопчатником, тучная нива, богатые фруктовые сады. Нападения продолжались, но организованного сопротивления не было. Из-за глинобитных стен очередного пройденного поселения мог раздаться выстрел-другой, случиться ночное нападение на отдельный лагерь или гарцевание на дальнем расстоянии отряда конницы в высоких бараньих шапках, сожжение моста через канал — и все, перекаты горячей стрельбы возникали все реже и реже.
21 мая мы достигли Гурлена, маленького купеческого города, за которым нам предстояло попрощаться с Аму-Дарьей и выбрать, куда сперва идем — на Хиву или Ургенч. До столицы ханства оставалось 50 верст, приближался решительный момент нашего похода.
