Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
В закатном солнце цитадель была по-своему красива — светло-бежевые стены казались игрушечными, несмотря на свою высоту, будто приглаженные лопаткой ребенка, слепившего песчаный замок на пляже, изящные зубцы отбрасывали длинные тени. За ними возвышались минареты Хивы, высокие и узкие, словно фабричные трубы, на фоне ярко пылающего солнечного диска, стремительно клонящегося к закату. Нам следовало поспешить, пока не закрыли ворота."
"Площадь перед Пахлаван-Дарваза пересекал канал. Чтобы попасть в ворота, требовалось перейти мостик, перед которым образовался небольшой затор.
Нас остановили копья четырех стражников-пайшабов, хранителей ворот цитадели, с круглыми щитами и кривыми саблями на боку. Их лица выражали усталость и нетерпение — день подходил к концу, и им хотелось поскорее закончить с рутиной. Один из них грозно закричал на Мамуша, теснившего их конем.
Нетрудно догадаться, чем было вызвано столь агрессивное поведение. Они собирались закрыть ворота — на мой взгляд, несколько преждевременно. С моим выводом оказалась полностью согласна напиравшая на мостик толпа. Караванщики, чьи надежды на ночлег за стенами таяли вместе с солнцем, подняли гвалт, ругаясь на всех языках — фарси, тюркском, арабском, русском с восточным акцентом. Они кричали, молили пропустить, трясли мешками, обещая мзду, но охрана была непреклонна.
Я слез с осла, приблизился к стражникам и принялся им объяснять по-арабски, что веду своего раба, рассчитывая сделать из него выдающегося борца, поклониться могиле святого Пахлавана Махмуда, тыча при этом в сторону невозмутимого Кузьмы. Мамаш переводил — вернее озвучивал ранее заготовленный текст. Старший стражник заколебался, святого борца и философа в Хиве чтили — мои аргументы по местным меркам были весомы, их лишь следовало подкрепить звонкой монетой.
Я полез в переметную сумку за бакшишем, но тут у ворот появился небольшой отряд туркменов, их старший что-то прокричал стражнику обвиняющим тоном. Пайшаб недовольно скривился и отрицательно покачал мне головой. Наверное, его сердце обливалось кровью при мыслях об упущенной выгоде. Он, наверняка, рассчитывал получить немалое число танга от толпившихся у моста путников.
