Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
Йомутов он к себе и на пушечный выстрел не подпустил бы, они все время с ним конфликтовали, не так давно их пришлось усмирять.
— Что нужно, Джошкун-бег? — крикнул в ответ Иван Григорьевич, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Дверь они забаррикадировали еще вчера — знали, что за ними придут.
— Есть приказ хана! Открыть двери! Выходите по одному, руки держите на виду!
— Какой приказ? Какого хана? Разве Абу-ль-Гази Третий решился что-то приказать? — бывший унтер подошел ближе к двери, его взгляд был холоден и расчетлив, он тянул время, рассчитывал заболтать вестника смерти.
Абу-ль-Гази-хан — так звали казахского султанчика, которого Аваз-инак держал при себе для декорации. Текинцы могли этого не знать. Могли допустить, что Аваз-инак не вправе отдавать приказы.
— Не ваше дело! Хан сказал — собаки Ак-Падишаха бунтуют, им место на колу! Открывайте, или мы выломаем!
Значит, Егор оказался прав. Сердца у всех, кто был в казарме, ухнули куда-то вниз. «На кол». Вся их служба, все их лишения, предательство православной веры, чтобы избежать рабства или голодной смерти в степи — и вот так? Как собак?
— Готовьтесь, — тихо, но отчетливо приказал Иван Григорьевич.
Он отошел от двери, оглядывая помещение. Единственная надежда — их маленький секрет.
Первые несколько дней заточения режим охраны был нестрогим. Удалось через персов-сардаров, падких на золото, договориться забрать из арсенала сабли, пистолеты и порох с пулями к ним. Тайник был устроен в одной из ниш в стене, за грудой старых кошм.
— Павел, быстро! — кивнул Иван Григорьевич.
Бывший яицкий казак и еще двое, посвященные в тайну, бросились к нише. Остальные — к двери.
— Не откроем! — крикнул Ступин. — Пусть хан, инак и прочие беги идут…!
Дальше яицкий казак выдал несколько матерных ругательств на чагатайском. Пути назад нет — оскорбления гордые текинцы не стерпят.
— Пожри овечьего говна! Ломайте! — последовал угрожающий яростный рык.
Раздались сильные удары. Топоры? Кувалды? Расколотая дверь уткнулась в баррикаду из мебели, изнутри несколько человек уперлись в нее плечами, стараясь удержать.
— Быстрее! Ради Бога, быстрее!
Иван Григорьевич подошел к стене рядом с дверным проемом, где узкое окно позволяло видеть небольшой участок коридора. Там мелькали фигуры — туркмены в больших бараньих шапках, полосатых халатах, с саблями, копьями и щитами. Персов-сардаров, к счастью, не было.
