Воздух над станицей Михайловской был сладким от запахов степного разнотравья, смешанных с ароматами тутового самогона и дымок мангалов. Солнце клонилось к горизонту, заливая золотом папахи и бешметы собравшихся — веселых хмельных подающих признаки праздника Совместного круга Донского и Кубанского войска....
Потер лицо ладонями, пытаясь согнать остатки сна и странных, обрывочных снов о будущем, которое теперь, после сожженного письма, стало еще более призрачным. В горле пересохло. Потянулся к фляге с водой, лежавшей рядом."
"И тут послышался человеческий крик. Не боевой, не истошный, а скорее удивленный и полный внезапной, острой боли. Он пронесся над тихим лагерем, заставив многих вздрогнуть и обернуться. Кричал Степан — тот самый молодой казачок, худой и стриженный под горшок, который будил меня в первую ночь в теле хорунжего.
— Укусило! Что-то… в сапоге! — прохрипел он, пытаясь отдернуть ногу, но сапог словно прилип.
Казаки вокруг заволновались. Некоторые, кто был поближе, бросились к Степану. Раздались голоса: «Что там? Паук? Скорпион? Змея?» В степи всего хватало.
Из сапога, который Степан наконец смог сдернуть с опухающей ноги, вывалилось темное, извивающееся тело. Гадюка. Весенняя, не самая крупная, но безошибочно узнаваемая по характерному рисунку на спине. Она еще не успела уползти, извивалась в грязи у ног казака, будто сама была шокирована произошедшим.
Некоторые шарахнулись. Змея в лагере — плохая примета. Змеиный укус — еще хуже.
Но не все. Муса, мой новоиспеченный денщик, оказался тут же. Проворный, как я уже успел заметить.
Муса тут же присел рядом со Степаном, который уже стонал, качаясь из стороны в сторону и сжимая укушенную ногу обеими руками.
— Гадюка, командир. По весне, оно конечно, яд еще не тот… — пробормотал Муса, осматривая рану. Его взгляд был цепким, опытным.
— Отсосать надо! — крикнул кто-то из подошедших казаков, очевидно, следуя старому, но бесполезному обычаю. Степан, услышав это, сам сделал движение, будто хотел приложиться губами к ране.
