Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
Я таки пошил себе черкеску, оставалось лишь поставить последнюю точку в виде заказанного булатного кинжала кавказского образца.
Сперва в сотне хмыкали от ее вида, шутили, что, мол, мало командиру ясырьки, ради Марьяны вырядился, внимание ее захотел привлечь (1). Но потом, гляжу, многие себе такие же наряды заказали — особенно после того, как я показал пользу от деревянных газырей как от патронташа на ежедневных тренировках. Да и нарядный вид черкески оценили — еще до меня насмотрелись на гребенчиков, на то, как они всем на загляденье, подбоченившись, гордо восседают в седлах.
* * *Путь в Янги-Ургенч был ничем не примечательным, одвуконь домчали за полдня по плоской, безликой равнине, прерываемой лишь редкими ирригационными канавами или скупыми зарослями тамариска.
Сразу отправился к бию. Тот рассыпался бисером, пытался навязать мне богатый дастархан, ну и разумеется, взятку-подарок. Куда без бакшиша на востоке…
— Все потом, уважаемый наместник. Сперва дело, сопроводите меня к башне.
Именно там я нашел свое сокровище. Можно сказать, толкиеновскую «прелесть». Нет, не клад, как предполагал мой атаман — всего лишь слежавшийся окислившийся цветмет.
"Воздух в подвале был прохладным и влажным, тяжелым от запаха земли, разложения и металлического привкуса ржавчины. В мерцающем свете масляного фонаря глаза, быстро привыкнув к полумраку, разглядели в подробностях груду металла в углу.
