Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
То немногое, что мы привезли в Хиву, состояло в основном из трехфунтовых пушек и нескольких единорогов, эффективных против пехоты и укрепленных позиций, но совершенно бесполезных в пустыне. А эти фальконеты, если их удастся восстановить, давали шанс, пусть и небольшой, усилить нашу огневую мощь, возможно, даже обеспечить психологическое преимущество в будущих столкновениях с проворными кочевыми племенами.
Генерал Ермолов, лев Кавказа, смеялся над зембуреками, говорил, что европейские пушки разделаются с ними в два счета.
Я расхаживал по подвалу, не обращая внимания на замершего в испуге бия, и думал. Идея, однажды родившись, быстро закрепилась в моем сознании. Задача была огромной, но потенциальная награда, особенно для армии, страдающей от нехватки тяжелых орудий, стоила любых усилий.
— Скажите мне, любезный бий, найдется ли в вашем славном городе опытный орудийный мастер? Желательно из урусов?
Наместник смутился, заюлил, до него, наверняка, дошла весть об отмене рабства в ханстве, но далеко не все владельцы мастерских в Ургенче рвались выполнять указ Мамаш-хана. Что ж, не беда: моей ближайшей задачей станет поиск умелых рук. Такая кропотливая работа по реставрации старинных пушек требовала не только силы, но и специальных знаний в области металлургии и оружейного дела.
По возвращению в Хиву я начал обход различных мастерских и кузен. В одной из них я наткнулся на него. В тесном, закопченном углу небольшой кузницы, сгорбившись над примитивным горном, молча трудясь бок о бок с несколькими хивинскими ремесленниками, сидел человек, чья внешность сразу выдавала в нем русского. Его борода была неухоженной, лицо в копоти, но его глаза, хотя и настороженные, содержали искру интеллекта и глубокую, укоренившуюся обреченность.
Сначала я поговорил с хозяином мастерской. Хивинец честно ответил, что сразу после прихода русских, расковал Ефрема и объявил ему свободу. Но идти тому было некуда, дома его уже давно забыли, да и не надеялся он перейти степь летом.
