Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
В арочной нише, за которой скрывалась дверь в девичью обитель, отирался Кузьма. Махнул ему рукой, призывая к колодцу в центре двора караван-сарая, скидывая на ходу черкеску, насквозь пропотевший бешмет и еще более потную нижнюю рубаху.
— Слей мне!
Назаров, ни слова не говоря, набрал воды и помог мне ополоснуться по пояс.
— Ух, хорошо!
Я растерся рубахой, скинул ее и бешмет на руки Кузьме, надел черкеску на голое тело и вернул на место снятый на время мешочек с бесценным грузом. Туда, где висел ранее снятый на время крест и оставленный на месте кисет с донской землей.
— Слугам отдай, чтоб постирали. Утром чтоб все было как новое, — великан послушно, по-совиному угукнул. Я кивнул на арку, где он караулил. — Что там? Слезы-сопли?
— Не! Ругаются.
— С чего б им ругаться?
— Бабы! — как о чем-то само собой разумеющимся прогудел Кузьма.
Я досадливо крякнул и направился в девичью комнату.
Из-за деревянной двери доносились спорящие голоса на повышенным тонах.
Зашел, не утруждая себя предупреждающим стуком.
— Что за спор, а драки нет? — окликнул девушек с порога, удивленный, что в меня не полетели подушки.
Раскрасневшаяся Марьяна сдунула с лица мешающую прядь и, нисколько не удивленная моим появлением, обвиняюще ткнула пальцем в Зару.
— Вот!
Что означало ее «вот!», понять было непросто. Персиянка совершенно утратила свой прежний вид шамаханской царицы. Лицо заплаканное, опухшее, но в глазах поселилась какая-то решимость вместо привычной ласки взора.
Да, персиянка превратилась в натуральное пламя.
— Где роскошь гарема? — возмущалась она, подтверждая аксиому, что женщина всегда способна соорудить из ничего шляпку или скандал.
— Эээ…
— Где фонтаны с банями? — последовали новые обвинения. — А чернокожие слуги с опахалами? Ларцы с драгоценностями⁈
При этих резких, брошенных мне в лицо словах я вздрогнул и тронул рукой мешочек на шее.
— Марьяна! Разве таким, как мы, не нужен свой дом, где можно свить гнездо? — апеллировала к подруге персиянка, заламывая руки как дешевая актрисулька. — Походная жизнь не для меня!
Казачка с ней была целиком согласна, во всем поддерживала, плескала, так сказать, бензинчику в костер. Женская солидарность она такая… Одинаковая во все века.
— Зара, чего же ты хочешь? — устало спросил я, поверженный на лопатки совместными усилиями.
