Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
С конями полной разнобой — кто на маленьком, но крепком «киргизе» скачет, кто «донца» своего сохранил, а иной обзавелся высоким аргамаком и уносится вперед, отрываясь от товарищей.
Вот и противник, растерзанный картечью, ополоумевший, подрастерявший кураж, с одной лишь мыслью в голове: «спасайся, кто может! Аман!» Не знаешь, как в седле удержаться, когда кругом все так и валится на песок, а тут тебе навстречу стальная гребенка, несущая смерть!
— Язви пиками коней в храпы!
Вражьих лошадей калечить особой нужды не возникло.
Все скрылось в густой пыли — конные сшибки, стальной лязг, вопли, гиканье. Единороги, эта гордость русской артиллерии, шарахнули напоследок гранатами, максимально задрав стволы, их обслуга спешно приводила орудия в походный порядок.
Невысокий бархан за русской линией превратился в наблюдательный пункт ставки. Походный атаман тянул шею, пытаясь разглядеть с золотистого аргамака, подаренного еще в киргизской степи сотником Череховым, что происходит на поле боя. Подле него выстроился Атаманский полк Иловайского, чуть дальше, полки Астахова и Миронова, готовые броситься в сикурс туда, где придется тяжко казакам.
— Полкам шпиговать бухарца, но головы не терять! Артиллерии следовать за ними и быть готовой к вентерю (1)! — распорядился Платов, рассылая ординарцев в разные стороны, как только убедился, что в центре вышла виктория. — Что на левом фланге? Ни черта не видать за пылевой завесой.
На левом, дальнем от Аму-Дарьи, крыле слышалась ружейная трескотня. На всех пушек не хватило, только на центр. Видимо, азиатцы попытались охватить край фланга или даже опрокинули его передовые полки — на этот случай в неглубоком тылу устроили вагенбург из немногих переправленных на правый берег возов.
