Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
Хотя направление этого огня было выбрано правильно, и ядра ложились поблизости от моего отряда, но из 20 с лишком брошенных снарядов ни один никого не задел. Бухарцы пукали и из своих фитильных ружей — совершенно безвредно, пули даже не долетали, я видел, как они падали на утоптанную землю Регистана.
— Отходим! — тут же приказал я, разворачивая коня. Вот и «сдали» нам цитадель…
Мы потянулись на площадь с хаузом, я планировал занять там круговую оборону, воспользовавшись любезностью хозяев города в виде оставленной баррикады.
— Спешиться! — заорал я во всю ивановскую. — Кто-нибудь, уводите коней на пройденное нами кладбище.
Мы распределились вдоль глухих фасадов, держа под контролем края крыш. Как-только там появлялась башка в чалме, следовал выстрел, а то и два. Первая кровь в Бухаре пролилась.
Огрызаясь огнем, отряд выбрался на площадь. Тут же на нас накинулась визжащая толпа, вооруженная чем попало — не только саблями, мясницкими тесками и кухонными ножами, но и чеканами, топориками на длинной ручке и особо противной штукой в виде гибкой камышевой палки в рост человека с железной шишкой на конце.
У входа в это учебное заведение Муса столкнулся с здоровенным узбеком в огромном тюрбане, замахнувшимся кривой бухарской саблей. Татарин явно не успевал защититься — клинок падал на его голову и… зацепился за притолоку. Тахтаров злобно взвизгнул и полоснул своим любимым ятаганом бухарца по внушительному брюху.
