Сотник Петро Василич просыпается от зловещего призывного крика Мусы. Темное утро в Хиве несет с собой тревогу — пора дежурить в дворце, где ждет важная тайна. Духота и жара безжалостно окружают воинов, но сегодня они нужны стране как никогда ранее.
Увидев мою ковыляющую походку, бывший командир, полковник Астахов, не удержался от подколки:
— Ходишь как утка!
Командный состав собирался на большой совет, затеянный Платовым, в пригороде Бухары, в тенечке от купы огромных чинар, чьи ветки и листва образовывали нечто вроде гигантского шатра. Кто-то из атаманских денщиков сообразил расставить грубо сколоченные скамейки, чтобы полковники могли присесть. Не один и не два заявились на совет ранеными. В том числе и Астахов.
— Корежит, — согласился я. — Тебе тоже, Емельян Никитич, смотрю, досталось⁈
У начальника 4-го Донского плечо было плотно замотано бинтом с бурыми пятнами, рука висела на перевязи, а распухшая кисть хранила следы сильного ушиба — не иначе как досталось железной шишкой на гибкой рукояти, опасного оружия, которое местные называли батик, или нагайкой со свинцовым шариком.
— Досталось — не то слово, Петр Василич, — в тоне Астахова слышалось уважение, и это было приятно, в отличие от его рассказа. — Натолкнулись на закрытые ворота внутри города — какой-то караван-сарай, чтобы ему пусто было. Пушку подтащили, вышибли, а за ней все арбами забито. Ну, повозки нам только в помощь — из-за них отлично вышло пулять по толпе. Еще единорогом гранату бросили, улицу расчистили от бесноватых.
— К иудеям? — удивился я, но потом вспомнил про бухарских евреев, отлично себя чувствовавших при советской власти в Узбекистане, а потом, с распадом СССР, разбежавшихся кто куда.
— К ним самым! От местных хрен отличишь, разве что подпоясываются веревкой и тюбетейка вместо чалмы на башке. Смирными оказались, на рожон не лезли. Наоборот, не знали, как нам услужить… А далее вперлись мы в рабад, в ремесленный квартал.
