Взгляды двух журналистов на встречу с невысокой женщиной из Азади ярко контрастировали — один был наполнен любопытством и опаской, другой — осторожностью и безграничным интересом. На рынке она шла как обычная торговка, но эти глаза... Они заставляли задуматься о том, что скрывает недоступный для многих мир Ирана....
Переполненная волнением душа молодого человека в поезде приняла все в себя, поверила. Еще бы не поверить, когда ты переезжаешь со своего хутора – пусть и богатого, пусть с поголовьем коров аж в шестьдесят штук – в Великую Германию. И когда после прибытия в карантинной зоне к молодым людям подошел высокий человек со строгим взглядом и отменной выправкой, Юрген, как и еще несколько парней, был готов на все. На все ради своей новой родины, которая снизошла и приняла своих крестьянских детей, чтобы сделать их повелителями мира.
Но вот незадача! Стрелять в затылок выстроенным по краю земляного рва женщинам и детям на оккупированных территориях было почему-то просто и не страшно. Сжигать села в Белоруссии было не страшно и даже как-то весело. А вот здесь, в Иране, веселья оказалось мало. Жара, пыль, грязь и странное ожидание. А еще страх. Страх ходить среди этих самых русских.
Сегодня ночью все как-то треснуло, развалилось в одночасье. Когда помощника Юргена схватили в темноте какие-то люди в гражданской одежде, он понял, что это провал; что советская, американская и британская разведки все наверняка знают и это конец, уже не выбраться и не исчезнуть. И он начал стрелять, побежал, не зная куда. Все горело в голове огнем страха, паники.
Он сидел на стуле, накачанный обезболивающим, и все еще не верил, что жив, что смерть отпустила его, не забрала. Может, просто дала отсрочку? Он смотрел на этих людей – на русского и второго, кажется, американца – и осознавал, что именно от них зависят его жизнь и смерть. Вон тот, с еврейским лицом, стрелял в Юргена и не убил.
Коган решил взять допрос в свои руки:
– Так, давай сначала и по порядку.
