Маша, любимая…»
Не знаю, не уверен, поняла ли она меня? Спокойным, будничным голосом она вдруг повторила то же, что и вчера: «Я желать тебе хорошо ехать. – И добавила, почти без акцента: – Лебе воль. Прощай».
Уже сидя в кабине, я долго не мог взяться за баранку. Руки мои тряслись, как у паралитика. Она что, – совсем, совсем не любит меня? Она смеется надо мной, эта проклятая русская девчонка? Сказать так буднично, так просто – «Я желаю тебе хорошо ехать», – в то время как мое сердце буквально разрывается от горя… Пойти, ударить ее, отхлестать по этим любимым губам, щекам, рукам…
Машина рванулась, вылетела на дорогу. Я опустил до предела стекло. Морозный ветер резал лицо, но он не мог остудить горячих слез, что текли и текли из моих глаз. Тусклая луна освещала льдистое, словно бы покрытое стеклом дорожное покрытие. Ревущую машину то и дело заносило то к одному краю кювета, то к другому. «Хорошо бы разбиться, – горестно думал я, – разбиться и этим положить конец всему»."
"Но я не разбился – недаром ведь числился первоклассным водителем, – к месту назначения прибыл благополучно. Наша колонна была вся в сборе, но никто не знал, когда будет отправка. Уже совсем рассвело. После моего прибытия прошло часа полтора. Я спросил у пробегающего мимо знакомого обер-лейтенанта – долго ли еще предстоит нам «загорать» тут? Он неопределенно пожал плечами: «Говорят, после обеда… Накормят горячим и – в путь. А впрочем… Может, и сейчас, через минуту, поступит приказ – ты ведь знаешь нашу нынешнюю неразбериху…»
Его последние слова я пропустил мимо ушей. Мысль лихорадочно работала: до полудня еще три часа, а обеда раньше не будет. Это точно. Я успею вернуться. Если гнать как следует, одного часа двадцати минут хватит в один конец. Еще столько же – обратно… Итак, мне остается двадцать минут. Целых двадцать минут! Я должен, должен увидеть ее еще раз!
Я выскочил из кабины, захлопнув крепко дверцу, ринулся к своему приятелю – Зигфриду, который – я точно знал это! – повсюду таскал за собой в кузове подобранный где-то мотоцикл.
– Дружище, – сказал я ему, – не спрашивай сейчас ни о чем, а дай мне немедленно свой драндулет! Быстро… Ну! Я потом тебе все объясню…
Зигфрид – он единственный из всех наших ребят знал о моем отношении к Маше – посмотрел на меня, как на полоумного: «Ты сошел с ума… Определенно сошел с ума! Вот-вот объявят отъезд… Ты хочешь, как дезертир, получить пулю в затылок?»
– Пошевеливайся! – заорал я. – Ты что – пожалел для меня этот свой дерьмовый гроб на колесах? Можешь не сомневаться – я верну его тебе. Пусть даже меня ждет пуля в затылок – я верну его!
– Бери, психованный, и проваливай, – проворчал Зигфрид и полез в кузов.