Ночь наступила мягко и безмятежно, как только я закончил свой дневной обход. После влажного умывания ноги мне хотелось лишь расслабиться на койке, закинув руки за голову и позволить мыслям свободно переползать из одного поля в другое. Наша встреча с капитаном была настолько бурной и полна новостей, что мне трудно было удержаться от них, желая разобраться, каким образом это оружие дошло до нашего корабля....
Девушек освобождали, бандита приводили в чувство и демонстративно пускали ему пулю в лоб. За своих людей я был в ответе и не потерплю, чтобы они пострадали. Один из шести расстрелянных был бывший офицер. Не разобравшись в обстановке, пытался уйти, используя заложника по примеру других, и был позже приговорён. Жаль, конечно, но тут действует принцип, напал – ответь. Даже заступничество его друзей, которые нашлись среди освобожденных, тому не помогло. Не нужно было нападать на сестру милосердия, не по-офицерски это, недостойно.
Когда первые три тысячи пленных были доставлены на этот луг, медики стали приводить их в чувство, а остальных свозили на поле за лесом, так что увидеть челноки и боты они не могли. Деревенские, что жили рядом, – легко, да и что они видели, попрятавшись от наших малых судов, но на них мне было плевать, мало ли что им привиделось, кто поверит? Три месяца бы продержаться, а дальше видно будет.
Правда, всех мы обработать и опросить не сможем, банально людей не хватало, так что при погрузке смотрели на одежду. Это, конечно, тоже могло ввести в заблуждение, но иногда помогало. Даже один генерал от инфантерии обнаружился. Одним словом, вот эти три тысячи людей мы только и смогли обработать и опросить до наступления темноты. До остальных просто руки не дошли. Не хватало их у нас. Правда, я дал остальным спасённым шанс. В каждой группе, а их было всего пять, по три тысячи человек, доставив их до глухих мест, я оставил по офицеру и среднему контейнеру с пищевыми пайками.
