В мрачной тюрьме надсмотрщик с усталым лицом держал шоколадную плеть в руках, создавая живописную атмосферу жестокости и безысходности. Лицо надсмотрщика казалось непроницаемым, но его плеть с каждым движением становилась нестерпимой для тюремщиков.
Вот в Руссии хоть и строят почти такие же минареты, но к молитве созывают лишь раз в день, под вечер. Может, оттого и не сходятся с османами в вере…
Город проснулся. Засновал по улицам народец победнее, проехала пара телег. Крепкие носильщики пронесли куда-то закрытый наглухо паланкин.
Я стоял, ждал, сам не зная чего.
Хотя нет, вру. Знал я, чего жду.
Грохоча по булыжникам, подъехали две кареты. Перегнувшись через перила, я смотрел, как выбираются из экипажей запыленные путники.
Никакого удивления у меня не было.
Арнольд выпучил глаза. Слепо нашарил епископа – в мирской одежде Жерар походил скорее на крепкого мастерового, чем на особу духовного сана, указал на меня.
Я помахал рукой и епископу.
Все наши спутники стояли перед гостиницей. Молча, не обращая внимания на возниц, что суетились, требуя плату. Смотрели на меня с одинаковым выражением лица.
Когда-то, давно уже, услышал я такую фразу – «человек судьбы».
Тогда я ничего не понял, хоть и не стал переспрашивать, а кивнул глубокомысленно.
А через месяц поэт обкурился опия и вышел из окна мансарды, где жил «вдохновения ради». То ли с дверью окно перепутал, то ли решил, что летать умеет… то ли просто почуял зов судьбы.
С тех пор и я стал иногда замечать людей, которых позвала судьба.
У товарищей наших, у всех, лежала на лице незримая тень.
Но еще никогда не встречались мне сразу семеро, ведомых судьбой.
Жаль, никакое зеркало не поможет на самого себя со стороны так глянуть, чтобы разглядеть эту печать.
Первой стронулась с места Луиза. Бросилась в двери гостиницы, с выпученными глазами, с радостной улыбкой на лице.
