В мрачной тюрьме надсмотрщик с усталым лицом держал шоколадную плеть в руках, создавая живописную атмосферу жестокости и безысходности. Лицо надсмотрщика казалось непроницаемым, но его плеть с каждым движением становилась нестерпимой для тюремщиков.
Там было побольше, чем шестьдесят османских лир, и возчики это поняли – попрыгали с облучков, бросились собирать монеты.
А мы пошли к зданиям у неогороженного лётного поля.
Поэт, спутавший как-то окно с дверью, говорил, что в мире есть три глупых, но великих деяния, достойных быть воспетыми в стихах, – любить безответной любовью, защищать осажденную крепость и дерзить Богу.
Он, конечно, хорошо сказал. Трудно поспорить. Но когда мы шли к лётному полю, я подумал и про четвертое – жалкой горсткой людей штурмовать крепость.
"Мы шли по ровному полю, заросшему густой низкой травой. Османы лётное поле камнем не мостили, хотя и выровняли честь по чести. В нескольких местах по траве шли лучами рыжие, выгоревшие полосы, и мне вспомнилась горелая земля на пограничной полосе.
Здесь тоже была граница – между землей и небом.
– Они всегда взлетают на толкачах, – сказала Хелен, когда мы подошли к выжженной земле. – Китайцы продают свои толкачи только османам, мы таких делать не умеем.
Обиды в ее голосе не было, она уже осталась в прошлом. Наверное, раньше летунью обижало превосходство осман, но сейчас это было не важно.
Поле оказалось устроено хитрее, чем мне показалось на первый взгляд. Там, где разбегались взлетные полосы, был проложен крепкий деревянный желоб глубиной с метр.
Мы подошли к первому зданию. У приоткрытой двери сидел на циновке старый османец и курил трубку.
– Что ты ему сказал? – прошипел Арнольд.
– Что мы идем к начальству, и начальство знает о нас, – прошептал Петер.
За следующим зданием, скрытый от нас, оказался плац. И не пустой – не меньше полусотни солдат в пестрой форме стояли навытяжку, слушая гарцующего на лошади офицера.
Мы продолжали идти. Мимо плаца, к ангару.
