В мрачной тюрьме надсмотрщик с усталым лицом держал шоколадную плеть в руках, создавая живописную атмосферу жестокости и безысходности. Лицо надсмотрщика казалось непроницаемым, но его плеть с каждым движением становилась нестерпимой для тюремщиков.
Ты сказал «даже дюжину кто положит, все равно передо мной чист, если чистосердечно раскается». Но не о раскаянии мы услышали, только о дюжине.
Когда ты уходил навсегда, вытесывал и вкапывал в землю столб, сам себя вязал путами под ошеломленными взглядами одиннадцати и одного верных – о чем ты думал?
О тех одиннадцати, что не пошли с тобой в Рим?
Об одном, кто сказал: «Не Бога я вижу перед собой, а нового цезаря»?
О том, что нет и не будет Рая, а только ледяные адские равнины – где час за часом копятся богатства земного мира? Холодные и безжизненные берега короткой человеческой жизни, над которой властен не дух, а плоть.
О том, что однажды ты расслышал голос, но не понял того, что было сказано?
– Ильмар…
Темно.
Я открыл глаза, но было темно. Солнце успело сесть. Внизу горели походные костры и выкрики караульных, окруживших холм, резали тишину.
– Маркус?
– Что с тобой? – спросил мальчик. – Ильмар… не надо стеречь, ночью они не рискнут подниматься.
Он и впрямь боялся за меня. Он и для меня хотел счастья, не ведая, что думает лишь о радости.
– Мы решили лечь спать, – косясь мне под ноги, сказал Маркус. – Все решится утром. Все будет хорошо, Ильмар!
Я отошел от края.
– Ильмар, ты… что-то хочешь сказать?
В его глазах был вопрос, и затаенная боль, и надежда услышать ответ. Он был лишь маленьким мальчиком, решившим взять на себя тысячелетний груз.
Чего я хочу?
Для принца Маркуса, бросившего свой родной дом?
Для Хелен, идущей наперекор судьбе?
Для Антуана, Йенса, Жерара, Авром-Бера, для всех вас?
Разве могу я спросить, чего вы хотите для себя?
Радости или счастья?
– Ты прав, – сказал я.
"Эпилог,
в котором я выхожу к морю, но не знаю, где найду свой берег
Я проснулся, едва на востоке разгорелась бледно-оранжевая полоска зари.
Из нашего убежища не было видно сошедшихся армий.
Я помнил эти армии: стройные когорты Серых Жилетов, гордых и самовлюбленных, свято хранящих древнюю родовую честь, закованных в крепчайшую серую броню; молчаливый строй рослых руссийских гренадеров, не знающих даже происхождения своего, с младенчества выращенных в казармах, вооруженных пулевиками со страшными метровыми штыками.
Столь разные внешне, столь единые по сути.
И шум пробуждающихся солдат не был слышен.
