В особняке, отделанном мраморными колоннами и выложенными плитами полом, Адель чувствует себя неловко рядом с невзлюбленным мужем. Ее кипучая атмосфера противостояния в каждом жесте перед свекровью оттеняет тихую внутреннюю борьбу и стремление к самовыражению.
К вечеру, когда мы, наконец, добрались до поместья, я чувствовала себя совершенно измотанной их бесконечными спорами. Но, увидев знакомые очертания дома, освещенного теплыми огнями, я поняла, что вернулась туда, где мне было по-настоящему хорошо.
Мой дом. Моя крепость. Мое убежище, которое теперь, увы, предстояло делить с двумя неугомонными спорщиками. Что ж, по крайней мере скучно точно не будет.
Глава 62
Жизнь в поместье вошла в странную, но на удивление стабильную колею. Дом словно разделился на два невидимых лагеря.
Их утренние перепалки стали таким же неотъемлемым ритуалом, как кофе и свежие булочки от Марты. Я спускалась в столовую и заставала их уже там, восседающих друг напротив друга за большим столом, словно два монарха враждующих держав, готовых начать переговоры, которые неизбежно закончатся объявлением войны.
— Доброе утро, — говорила я, стараясь сохранять нейтралитет. — Прекрасный день, не правда ли?
— День был бы прекрасен, — начинал мистер Бакстер, с шумным хрустом разворачивая свежую газету, — если бы некоторые особы не считали, что новости следует поглощать в гробовой тишине, словно это не пища для ума, а траурная месса.
— Интеллектуальная работа, мистер Бакстер, — отвечала мадам Мелва, изящно отпивая чай из тонкой фарфоровой чашки, — требует сосредоточенности, а не варварского шуршания бумагой, которое мешает думать.
"— В приличных домах Амевера, мадам, — парировал он, не отрываясь от чтения, — люди ценят время и не тратят его на пустые церемонии. Многозадачность — признак живого и эффективного ума.
— Многозадачность — признак суетливости и отсутствия глубины, — поджимала губы свекровь. — Умение посвятить себя одному делу целиком — вот истинный признак аристократизма духа.
Я молча ела свой завтрак, обмениваясь с Риганом, который обычно присоединялся к нам чуть позже, быстрыми, едва заметными взглядами, полными сдерживаемого веселья. Он садился за стол, коротко кивал моим воинственным гостям и с невозмутимым видом приступал к еде, словно не замечая искр, летающих в воздухе. Его спокойствие действовало на меня умиротворяюще, было якорем в этом бушующем море сарказма.
Но именно вечера стали для меня настоящим спасением.
