В начале сентября 1941 года, на пороге секретного кабинета вражеской разведки, предстает история о честолюбии и бесстрашии одного майора. Этот роман исследует тени похищения жителей и их попытки искупить вину после войны, создавая атмосферу напряженности и страха военных времён....
Держитесь этого плана.
В этот же день Тарасов переслал резолюцию Волостнову. План вступал в силу.
Уже вечером Лев Федорович велел привести в кабинет Аверьянова. Когда Михаил присел на стул, он заговорил:
– Операцию «Барин» решили сворачивать. – Выждав паузу, добавил: – Аргументы, выдвинутые в пользу ее закрытия, весьма серьезные, и я с ними полностью согласен. Ты ничего не хочешь сказать?
Аверьянов сидел неподвижно, не выдав своего состояния даже бровью. Эмоциональную составляющую умел прятать, – качество настоящего разведчика.
– Раз надо, пусть так и будет, – пожал он плечами.
– Хороший ответ, – кивнул Лев Федорович, – впрочем, другого я от тебя и не ожидал. А собственная судьба тебя не интересует?
– Мне все понятно… Как только операция будет свернута, меня отправят в лагеря, – как-то равнодушно проговорил Михаил.
– Что поделаешь… Приговор оставили в силе. Пока ты работаешь у нас, заданием мы тебя обеспечим, а там что-нибудь придумаем.
– Хорошо, Лев Федорович, – выдавил из себя Аверьянов.
– Сколько мы отправили радиограмм?
– Четыреста девяносто шесть.
– Около пятисот, – в задумчивости протянул Волостнов. – Немало… Их тоже нужно будет как-то привести в порядок, систематизировать, сделать копии. А это еще несколько отчетов. Лучше тебя с этим делом никто не справится, да и почерк у тебя отменный! А еще на печатной машинке умеешь быстро набирать.
– Приговор вряд ли отменят, придется пойти в лагерь после войны.
– Возможно, так оно и будет… Но ты не дрейфь! Надежда умирает последней, – подбодрил майор. – Ты можешь попасть под амнистию.
– Осужденные по пятьдесят восьмой статье под амнистию не попадают, – заметил Аверьянов. – Тюрьмы мне не избежать, Лев Федорович. За себя я не боюсь, свой страх я на дне ямы оставил.
