После завтрака пойдём к морю, да не сидеть, а гулять, двигаться, а вечером попрошу, чтобы он поставил тот русский фильм о простофиле, которому бандиты спрятали драгоценности в загипсованную руку. И заставлю переводить. Он обязательно засмеётся, он всегда смеётся, когда смотрит этот фильм. Тем более что песенка именно из него.
Судя по тому, что музыка звучала довольно громко, дверь кабинета была открыта. Герде показалось, что Микки подпевает. Она скинула деруны на тарелку, поставила сковородку в посудомоечную машину и закричала:
— Микки! Завтрак готов!
Через минуту он спустился в столовую.
Герда не ошиблась, он действительно напевал и продолжал петь, усаживаясь за стол.
— Деруны, — гордо сообщила она, — сливочный соус с чесноком. Что за песню вы поёте, можно узнать?
— Про остров невезения. Ты её двадцать раз слышала.
— Я не понимаю по-русски. О чём она?
— Я тебе переводил. Даже писал на бумажке. Радуйся, что я не умею рифмовать, иначе я бы давно сделал для тебя поэтический перевод, заставил выучить наизусть и петь, когда тебе хочется на меня ворчать.
— У меня плохая память и нет музыкального слуха. Вы есть будете или дождётесь, когда все остынет?
Он свернул оладушек на вилке, обмакнул в соус и откусил.
— Герда, ты умница, ты гений. Кажется, я не ел ничего вкуснее.
— Спасибо. Приятно слышать. Какой вам приготовить чай?
— Свари-ка мне, Гердочка, кофе.
— Что собираетесь делать сегодня?
— Пойду к морю, я по нему соскучился.
— Надеюсь, мне не придётся бежать за вами с шапкой и шарфом.
Он выпил кофе, оделся тепло, как она велела, и ушёл. А она прибрала в кухне и отправилась в гостевую комнату с пылесосом.
Москва, 1917Письмо из Ялты было прочитано вслух, в столовой. Потом Михаил Владимирович внимательно перечитал его ещё раз, уже в своём кабинете, вместе с Агапкиным.
Пока Федор болел, в доме появилась железная печь. Её поставили в Таниной комнате, трубу вывели в форточку. Дров достать не сумели. Данилов одолжил топор у дворника и кое-как разломал на мелкие куски старый платяной шкаф, стоявший в кладовке.
Из госпиталя Потапенко и Маслов принесли для профессора инвалидное кресло на колёсах.
Пакеты с едой, бинтами и пелёнками приняла няня. Шофёр не стал даже заходить, просто отдал дары, объяснил, что они присланы для профессора по распоряжению наркома Луначарского, и удалился.
— Вот как тебя, Мишенька, любят больные, не забывают, — сказала няня, — это тебе от какого-то Луки Чарского посылка.
