Вдоль притихшей очереди шелестел слух, что с понедельника станут выдавать, но только половину от вложенной суммы. Половина лучше, чем ничего. Но в понедельник начиналась забастовка банковских служащих."
"Неподалёку от здания банка была маленькая кофейня, там иногда Павел Николаевич встречал своих бывших сослуживцев. Никто уже не носил погон, за них могли избить или вообще пристрелить.
Говорили об организации каких-то комитетов, шёпотом приглашали на собрания, заседания. Утверждали, будто к Москве с Дона идёт Каледин с казаками, царь сбежал из Тобольска и возвращается в Петроград, союзники направляют несколько армий на помощь.
Два немецких корпуса движутся к столице, устанавливать порядок, даже им, немцам, всё это надоело, и будто бы в Питере, на Миллионной улице, уже есть немецкий штаб.
Подсаживались к столикам энергичные молодые люди, призывали жертвовать на святое дело защиты отечества и готовы были тут же выдать расписку, на официальном бланке, с печатью.
Михаил Владимирович работал в лаборатории, костыли сменил на трость и вместе с Агапкиным все чаще ходил в лазарет.
Оперировать пока не решался, нога побаливала, долго стоять он не мог, но уже осматривал больных, ставил диагнозы, включался в привычный ритм госпитальной жизни.
Пакеты с дарами от «Луки Чарского» больше никто не привозил. Особняк на Большой Никитской был пуст, двери и окна забиты. Агапкин знал, что Мастер отправил семью в Крым, а сам переехал в Петроград, разбираться в обстановке, налаживать новые связи.
К Рождеству неизвестный человек принёс большую корзину с продуктами и быстро удалился без всяких объяснений.
Сверху лежал конверт с запиской.
«Дорогой Михаил Владимирович!
Вряд ли Вы меня помните. В сентябре 1917 года Вы спасли жизнь моему сыну, поручику Корнееву Юрию Гавриловичу. У него было ранение в живот, все доктора, кроме Вас, сочли его безнадёжным. Но Вы взялись сделать операцию, и мой Юрочка выжил.
Тогда я могла выразить Вам свою благодарность лишь на словах, от всего другого Вы категорически отказались.
Но теперь, зная, что Вы ранены, учитывая трагические особенности нашего времени, смею надеяться, что Вы не откажетесь принять от меня и всей нашей семьи эти скромные подарки к Рождеству Христову.
С глубочайшим почтением к Вам.
Марфа Корнеева.
Храни Вас Бог».
На дне корзинки няня обнаружила ещё один конверт, а в нём три тысячи рублей.
— Поручика Корнеева я, конечно, помню, — сказал профессор, — за продукты спасибо, но деньги — это уж слишком.
