— Когда Молотов и Риббентроп подписали знаменитый пакт, между СССР и Германией завязались не только торговые, но и военные контакты. Например, группа лётчиков «Люфтваффе» обучалась на одном из военных аэродромов в Москве.
— При чём здесь бабушка Вера?
— Она вполне могла работать переводчицей, она же отлично знала немецкий.
Сама не понимая почему, Соня вдруг разозлилась.
— Ну и что? Допустим, она работала переводчицей, познакомилась с молодым лейтенантом СС, сфотографировалась с ним. Что из этого следует?
— Ничего, — Нолик вздохнул, — познакомилась, сфотографировалась, сначала с ним вдвоём, потом втроём, с младенцем.
Младенец — твой папа. Он вырос, через шестьдесят семь лет съездил в Германию, привёз фотографии в портфеле, прятал их от тебя и очень скоро после этого умер.
— Так, все! — крикнула Соня. — Лучше рассказывай дальше про Сталина и Гитлера!
— Хорошо, — согласился Нолик, — только орать зачем?
— Извини.
— Не извиню!
Несколько минут ехали молча. Соня свернула к обочине, остановилась, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
— Софи, тебе нехорошо? — тревожно спросил Нолик.
— Знаешь, папа всю жизнь был убеждённым коммунистом, — еле слышно пробормотала Соня, не открывая глаз. — Ленина считал святым. Говорил, что сталинские репрессии можно оправдать колоссальным экономическим скачком, индустриализацией и в конечном счёте — победой в войне. Я не спорила с ним. Мама — да, спорила до хрипоты, до визга.
— И правильно делала, — проворчал Нолик.
— Не знаю. Вряд ли.
Все равно переубедить не могла.
— Да, наверное, никто бы не смог. Твоему папе казалось, что любой самый невинный антисоветский анекдот косвенно порочит память юной разведчицы Веры. — Нолик грустно вздохнул. — Всё-таки жалко, что ты росла без бабушки. А твою прабабушку даже я помню, правда, смутно. Она, кажется, в восемьдесят втором умерла?
— В восемьдесят третьем. Мне было семь. У неё под кроватью хранился узелок. В нём сухари, зубная щётка, кубик хозяйственного мыла, фланелевые штаны, пояс с резинками, жуткие коричневые чулки.
И портрет Ленина, эмалевый, в серебряной рамке, как иконка. До глубокой старости она ездила по России, выступала перед пионерами, рассказывала о своей героической дочери и плакала. Каждый раз искренне рыдала и узелок всегда возила с собой.
— Зачем?
— Эх ты, историк. Вдруг арестуют?
— А портрета дочери в узелке не было?
— Нет. Только Ленин. Понимаешь, ведь из-за этих фотографий в портфеле папа мог умереть.
