Ергольский нахмурился: интонация человека, которого он считал своим другом, ему инстинктивно не понравилась.
– Ну какой Колбасин, вы меня прямо смущаете, Георгий Антонович, – залепетала Клавдия Петровна. – Он же… он режиссер, а что я понимаю в театре? И он маленький! – обидчиво прибавила она. – Мне бы кого побольше… поимпозантнее…
– О, Клавдия Петровна, да на вас не угодишь! – покачал головой Георгий Антонович. – Конечно, я понимаю, богатая невеста…
– Жора, я тебя умоляю, – поморщился писатель. – Ну что ты, ей-богу…
– Чем говорить глупости, лучше придумал бы Клавдии Петровне счастливый конец, белую фату и свадебный марш, – ехидно заметил журналист. – Что-то твои выдумки подозрительно часто стали сбываться, так почему бы не обрадовать хорошего человека?
– Господи, – в изнеможении промолвил Ергольский, – когда вы наконец поймете, что вымысел – это вымысел, а жизнь… Жизнь – это черт знает что! И одно с другим может быть никак не связано…
Но тут он увидел умоляющие глаза Клавдии Петровны и сдался.
– Хорошо. Обещаю вам, что в этом году вы обязательно выйдете замуж за… гм… того, кто вам придется по сердцу… А Николай Сергеевич уедет в Петербург и больше не будет вам докучать. Вот!
– С чего это ты решил услать его туда? – заинтересовался Чаев.
– Можно подумать, тебе непонятно, – фыркнул Ергольский. – Золотой обрез ему, видите ли, подавай!.. Для его-то стихов, где поэзия и не ночевала! Вечно в жизни так – лучшие произведения печатаются черт знает как, на самой скверной бумаге, зато уж бездарность найдет способ, как тиснуть себя в сафьяновом переплете да с обрезом золотым…
– И все-таки я не знаю, кто это мог быть, – сказал Павел. – А ведь я тоже видел, что в саду кто-то прятался. И этот человек, который слышал Матвея Ильича, решил использовать его рассказ, чтобы отвести от себя подозрения…
Серж поморщился. По правде говоря, разговоры об убийстве уже начали действовать ему на нервы. Он был молод, влюблен и с куда большим удовольствием побеседовал бы о чем-нибудь другом – о том, какие у Натали изумительные колечки волос на шее, какая у нее чудесная улыбка, когда она радуется по-настоящему, и вообще какая она вся замечательная.
– Как там твой отец и Ободовский? Еще не прикончили друг друга?
– Какое там… То, что сказала эта баронесса, все изменило. Когда я уходил, папа и Иннокентий Гаврилович беседовали вполне мирно, представляешь?
Этот разговор молодых людей имел место в саду усадьбы.
