Улицы были пустынны и темны, лишь слабый свет фонарей игрался на стеклах окон домов за углом. Я ухватила свой рюкзак крепче, чувствуя себя незнакомкой в этом мирке, казавшемся каким-то необычно знакомым и одновременно чужим. Электричка "Передача" прискакала в последний раз, прежде чем исчезнуть за поворотом, оставляя за собой холодную тьму и мрачную атмосферу.
Стадо коров у нас нынче хорошо прибавилось за счёт телят, и сена теперь требовалось больше. Поэтому и торопились с работами, пока стояла погода. Практически все другие работы свернули, все силы бросили на покосы. К тому же крестьяне должны были заготовить сено и для своей скотинки. Кстати, я свое слово сдержала — скотники получили по телочке от элитных коров. И инструкцию по содержанию породистого скота. Так как это отличалось от содержания местных мелковатых коровенок.
Мужики были довольны. Я, если честно, боялась, что после порки, они затаят злобу. Но нет, все были спокойны. И прекратились пьяные загулы в деревнях. И ещё один факт меня удивил. В наше время, если будет стоять любое, бесхозное нежилое здание, никем не охраняемое — его быстро начнут разбирать на составляющие. А тут, посреди деревни стоит большая, добротная усадьба — и не пропало ни щепочки!
Прошел и суд над зачинщиками бунта. Как и предполагалось, Гаврила и Лукьян получили каторгу пожизненно. Ермолая я отстояла, убедив выездных заседателей в том, что Ермолай, несмотря на здоровую фигуру, умом недалеко ушел от дитяти. И его легко было напоить и внушить дурную мысль. Посомневавшись, заседатели все же согласились с моими доводами, тем более и сам Ермолай своим поведением и ответами на вопросы подтвердил свое скудоумие. Мать Ермолая валялась у меня в ногах, рыдая от счастья, что сына отстояли. Мне было ужасно неловко.
А вот за Гаврилу и Лукьяна никто не вступился. Да и некому к тому времени было. Жена Гаврилы уехала, и больше я никогда не слыхала о ней. Сыновей его в течении недели отдали в рекруты, а это двадцать пять лет. Родители Лукьяна, старики, по словам Трофима, умерли ещё год назад, а жены и семьи у него отродясь не было, никто не польстился на плюгавенького и противного мужичишку. Его небольшой домишко на краю деревни заколотили досками, до лучших времён. У меня мелькнула мысль, что при необходимости, устроим там интернат для федоткинских ребятишек."
"Но меня всё-таки терзали смутные сомнения в истинном лидерстве Гаврилы в этом бунте. Не тянул Гаврила на великого революционера, ну не Робеспьер он, не Робеспьер. Кто-то стоял за ним. Но этого кого-то Гаврила не сдал на допросах. Надеялся на какую-либо помощь от неведомого хозяина? Не знаю. И это меня беспокоило. Своими сомнениями я поделилась с Дегтяревым. Тот долго думал, хмыкал, но всё-таки признал, что это вполне может быть. И добавил:
— Но, Катерина Сергеевна, я представления не имею, кто у вас такой ворог имеется.
