Встреча соискательницы Ледогоровой и профессора разгорается жестоким соприкосновением. Соискательница улыбается сочиво, придвигая лист ведомости, а тот, казалось бы, готовый объявить ей хорошие новости, вместо этого подводит ее к печальной реальности: отказ от зачета кандидатской диссертации. Атмосфера скользкая и неловкая, словно гадливая капля на лбу человека, который не смог облегчить тяжести....
– Виктор Николаевич, простите, если своим вчерашним появлением под окнами вашей камеры я дала повод думать, что испытываю к вам личный интерес.
– А нет?
– К сожалению, нет. И помочь в работе тоже не могу по независящим от меня причинам.
В трубке вздохнули:
– Шо робити… А точно нет?
– Точно, Виктор Николаевич. Всего хорошего.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Шо робити, шо робити… Добиваться надо девушку, вот шо робити! Но зачем, если сейчас он просто пойдет по списку тех, кто поддерживал его в трудные времена заточения.
Самое лучшее, что она может сделать, это немедленно забыть товарища Зейду, а когда высохнут колготки, надеть их и постучаться к Крутецкому, извиниться, сказать, что все осознала, и поблагодарить за наставления. А потом попросить, чтобы он передал ее глубочайшие извинения Сергею Васильевичу. В принципе колготки на батарее подогрелись, можно и мокрые натянуть, на ногах еще скорее высохнут.
Яна быстро оделась, убедилась в зеркале, что стерла всю тушь с лица, из остатков прически соорудила гладкую косу и уже потянулась к ручке двери, как вдруг подумала, а с чего это, собственно, Костенко так разволновался, когда она проявила интерес к тому старому делу?
⁂Раньше, когда они с отцом возвращались домой продрогшие, мама сразу отправляла сыновей в кровать, растирала им пятки и сама надевала ненавистные кусачие носки с насыпанной в них сухой горчицей, приносила молоко, а отцу давала выпить большую рюмку водки с перцем и солью.
Не дай бог они простудятся и заболеют!
Вот и сегодня, когда Евгений пришел мокрый насквозь, мама заставила его кипятить молоко, надеть шерстяные носки и сидеть весь вечер под пледом, совсем забыв, что сын давным-давно пребывает не в молочном, а в водочном возрасте.
Рассказ Лиды ошеломил его так, что Евгений не понимал, как теперь думать и чувствовать. Должен ли он испытывать вину, что не верил в отца так, как верила мама? И за то, что папа пошел на смерть ради обоих сыновей, а он не уберег Веню, не обязан ли он корить себя до смерти?
Что делать с разъедающим душу стыдом, который мучил его все это время? Можно избавиться от него, потому что отец не виноват, или он должен стать еще сильнее в наказание ему за малодушие и неверие?
Может, в самом деле выпить?
Евгений вяло посмотрел в кухонном шкафчике – бутылка бальзама исчезла, и он не сразу вспомнил, что сам отдал ее Авдотье Васильевне.
