Близнецы Литвиновы готовятся к переезду в Америку: мальчишки застыли от восторга, а мама взяла себя в напряг. Но как только дело доходит до формальных документов, начинается адский поиск паспортных данных и справок. Драматичный юношеский кризис на фоне будничной документалистики создает живописную атмосферу динамично развивающейся семьи....
– Не бросай меня. Это ведь ты сказала, чтобы мне уколы больше не делали?
Она усмехнулась:
– Не сказала, а заплатила твоему врачу. Чтобы он тебя в нормальное состояние привел. Но теперь сомневаюсь, что это вообще возможно.
– Я… я… мне легче, Настя! Я уже многое вспомнил. Но не все. Помоги мне, пожалуйста! Расскажи: что случилось? Почему я здесь? Я сделал что-то плохое?
– Ты чего, совсем меня за дуру держишь? – Она смотрела на него, открыв рот.
Он повысил голос:
– Я тебе вопрос задал. Давай, отвечай. Ну?!
Санитар в полпрыжка нагнал, схватил Михаила за предплечье.
– Не трогай его! – рявкнула Настя. – У нас все нормально.
Однако амбал все равно приподнял Михаила за грудки, рявкнул:
– Томский! Вести себя вежливо! А то в карцер сядешь!
Настины глаза сузились, рот злобно выплюнул:
– Я сказала тебе: отвали!
И санитар послушался, отошел.
Михаил тоже сбавил тон, произнес грустно:
– Я знаешь, что помню? Раньше ты всегда такая добрая была. Ласковая.
Женщина хмыкнула:"
"– Когда мужик хороший рядом, все ласковые.
– Не понимаю, про что ты сейчас говоришь, – наморщил лоб он.
– Нет, ну прямо Штирлиц! На допросе у Мюллера. – Она смотрела на него с искренним восхищением.
– Настя, не мучай меня, пожалуйста, – беспомощно попросил мужчина.
– Елки-палки, то ли ты дурак, то ли я овца. Ладно. Скажи мне – за что ты здесь?
– Не знаю.
Встретил ее насмешливый взгляд, торопливо поправился:
– Не то что совсем не знаю.
– В спецпсихушку. На особый режим, – насмешливо улыбнулась Настя.
– А я не замечал, что здесь особый режим, – печально улыбнулся он. – Думал, обычная палата номер шесть… Только сегодня понимать начал, что больница какая-то странная.
– Станиславский бы твердо сказал: «Не верю».
Его руки сжались в кулаки.
– Говори, – прохрипел Томский.
– Ладно, – пожала плечами она. – Хочешь услышать – слушай. Жену и дочку убил ты сам.
– Как? – выдохнул он.
Настя ответила с удовольствием:
– Вот этими изящными руками. Руками компьютерного бога. Дочку застрелил из ружья. А у жены твоей больное сердце было. Она как увидела, что ты натворил, – сразу обширный инфаркт.
– Я убил свою дочку. – Он будто пробовал слова на вкус. – Я? Леночку? Настя, как ты можешь такое говорить? Я любил ее больше жизни.
