За окном лежал рассвет, солнечные лучи медленно проникали сквозь дождевые капли на стеклах дома в Ардене. Фортис чувствовал себя зачарованным этой тихой погодой, словно мир вокруг исцелялся после знойного летнего дня. Только одна душа знала правду о его несчастье — Тристан Вейланд был живым....
– Мой сынок, любимый мой… Прости меня, пожалуйста, прости. Я так виновата перед тобой, столько всего взвалила на тебя. Я не должна была… прости… – шептала она, захлебываясь слезами и лихорадочно поглаживая его плечи и спину.
Тристан прикусил щеку изнутри так сильно, что во рту появился металлический привкус.
– Я простил тебя, матушка, – шептал он, гладя ее по спине. – Давно простил.
Немного успокоившись, она начала расспрашивать его, где он был все это время, но Тристан остановил ее.
– Потом, мама. Я сегодня покидаю Голдкасл.
Мари рвано вздохнула и кивнула, глядя на него с такой надеждой, что у Тристана сжалось сердце.
– Давай помогу.
Он забрал из ее руки гребень, сел на кровать рядом и принялся нежно и осторожно расчесывать длинные спутавшиеся волосы.
В груди что-то щелкнуло, будто на место вернулся еще один важный кусочек, без которого он не мог жить и дышать в полную силу.
Глава 40
На следующий день Тристан провел во дворец Изекиля, чтобы они встретились с Кристин, которая после Миреаса сразу направилась в Фортис.
Но у двери в ее комнаты Тристан заподозрил неладное. Изнутри раздавались звуки бьющейся посуды.
– Пошла вон и не смей приходить, пока я сама тебя не позову, – сквозь рыдания проорала Кристин, а в следующий миг из покоев выскочила перепуганная служанка.
– Что это с ней? – с неподдельной тревогой спросил Изекиль, и Тристана вмиг осенило.
Какой же он болван!
– Кажется, она оплакивает тебя, – виновато произнес он. – Я отправил в Фортис гонца гильдии, чтобы сообщить о твоей кончине при пожаре, а опровергнуть забыл из-за…
Тристан неловко замолчал. Ему стало противно от самого себя.
Изекиль одарил его взглядом красноречивее тысячи грязных ругательств. Он распахнул дверь настежь, и перед ними предстало душераздирающее зрелище. Кристин сидела на полу среди битой посуды, сжимая в руках мужскую перчатку, очевидно, принадлежавшую Изекилю, и горько плакала.
