Взгляды переплетаются в тихом фойе больницы: дверь скрипит, а перед нами ставится загадочная парочка — Леонид Максимович с его подозрительным взглядом и Марией с легкой улыбкой. Курить он пришел, спрашивает он, и в его словах — доля шепота и нерешительности. Это начало обнажает тонкую сердцевину чужого мира, где смерть и надежда смотрят на жизнь из-за уголка....
Я у Джаника только что был…
– О боже… – болезненно прошептала Марсель, снова отворачивая голову к стене. – Не надо, Юр, не говори больше ничего, пожалуйста… Прошу тебя…
– Хорошо. Я не буду. А только ты бы встала, мам, а? Пойдем на кухню, чаю попьем… Тебе, наверное, и съесть что-то надо, видно же, что ты давно ничего не ела. Лицо вон бледно-зеленое. И под глазами круги. Пойдем, а? Я ведь не отстану, мам.
– Что ж, пойдем… Если ты хочешь, пойдем.
Не хотелось подниматься, конечно. И отлежаться, отмолчаться нельзя.
На кухне он принялся суетиться вокруг нее, как будто она была тяжелобольной, заглядывал в глаза так участливо, что приходилось поневоле опускать их, внимательно разглядывая чай в чашке или сыр на бутерброде. Вдруг Юрка сел напротив, проговорил тихо:
– Мам, ну перестань, чего ты…
– Юр… Не надо, а? Я не в состоянии сейчас что-то объяснять.
– Да не надо мне никаких объяснений! Хотя погоди, я понял, кажется… Ты боишься, что я тебя презирать стану, да? Нет, мам, не стану, не бойся.
– Юрка…
– Да, я все знаю. Я сегодня у Джаника был, но Наринэ Арсеновна меня к нему не пустила. Он у нее под домашним арестом сидит, без связи с внешним миром. А со мной она побеседовала, конечно. И я ей так ответил, что она меня прогнала… Так что не переживай, я все знаю и не презираю тебя. Поняла?
– Спасибо, Юр… Если б ты знал, как мне стыдно сейчас… Так стыдно, что умереть хочется.
– Да я понимаю… Но ты погоди умирать, мам. Дело в том, что я про Джаника и тебя все давно знаю, Америки в этом вопросе не открыл.
– В каком смысле? Что ты знаешь давно?
– Ну… Помнишь, мы с Джаником сильно подрались в седьмом классе? Тебя еще в школу вызывали, помнишь? А потом мы с ним не разговаривали полгода.
– Помню, что подрались… А вот из-за чего – не помню…
– Так мы никому и не сказали, из-за чего.
