На галерее над Волгой стоял мужчина, озабоченный великими размышлениями. Он не знал, где находится – ни на берегу, ни под открытым небом. Здесь же, за высокими деревянными перилами, проходила широкая досками галерея, любимое место прогулок горожан. Волга и другой берег открывались на несколько верст в обе стороны через этот откос....
– Как мы тогда говорили? И свидетельства от доктора о душевном здоровье, и бумаги насчет отсутствия родства и свойства они могли получить совершенно открыто, ни у кого не вызывая подозрений. Но разрешение-то родителей откуда, если Истомин в Париже?
– Истомин в Париже, а разрешение родителя, то бишь его, – в книге! Значит, Качурин фальшивое подсунул, черт немаканый. А это уже не отсутствие оглашения, тут в сто раз посерьезнее. Полные основания для признания венчания незаконным. Ну, поп с причтом – каковой весь до единого согласно правилам в книге расписался вкупе со свидетелями, в случае чего отбрешется: откуда им в такой глуши руку Истомина знать? Откуда им знать, что он сейчас в Париже? Они, поди, и не знают, где Париж такой.
– Не зря, – сказал Ахиллес. – Ох не зря. Таких волков взяли, что ваш Качурин по сравнению с ними – таракан запечный…
– И снова вашими трудами, я так думаю?
– Ну, я не один там был…
– А вы не скромничайте, не скромничайте, – фыркнул Митрофан Лукич. – Видывал я вас в деле, знаю, каков вы… Расскажете хоть потом под коньячок?
– А что рассказывать… – Ахиллес взял со стола совершенно ему ненужный экстренный выпуск «Самбарского следопыта», протянул купцу.
– Ну, тогда почитаем… – Митрофан Лукич бережно сложил газету вчетверо, сунул в карман поддевки. Ухарски, по-молодому подмигнул. – А девица-то хороша…
– Какая девица? – спросил Ахиллес, изображая полное безразличие.
– Польская. Лесневского дочка, с которой вас в его экипаже видели, да не один человек.
