Не могу.
— Как твои ощущения? — спрашивает она ровно.
Без тени сочувствия или жалости. Или обвинения.
Горло сжимает. Голос вырывается хрипло, сдавленно:
— Грустные…
Паша сжимает мою ладонь так, что кости слегка похрустывают. Мама хмыкает. Коротко, сухо.
— Не грусти, — говорит она, и в ее голосе звучит что-то вроде… снисходительной уверенности. — В тебе все равно ничего нет от этой шалавы.
Мои глаза мгновенно наполняются слезами. Они щиплют, жгут. Я сжимаю веки, но предательские капли все равно прорываются и скатываются по щекам.
Шепчу сквозь ком в горле:
— Мам… тебе папу не жалко?
Мама смотрит на меня. Ее взгляд – все тот же лед. Но в глубине, кажется, мелькает что-то неуловимое. Усталость? Горечь? Она снова хмыкает, легким движением поправляя шарфик.
— Жалко у пчелки, — отвечает она легко, почти небрежно.
И разворачивается к отцовскому «мерсу».
— Твоя мама как всегда… — тянет Паша.
Отец все еще стоит там, прислонившись к машине, будто без нее рухнет. Мама подплывает к нему.
— Заплати за такси, — бросает она холодно, указывая подбородком на желтую машину, где сидит перепуганный таксист. — И оставь щедрые чаевые. Я этому бедному мужичку теперь в кошмарах буду сниться.
Она открывает заднюю дверь «мерса» и исчезает в его темном салоне. Отец судорожно хватается за карман пиджака, дрожащими руками достает толстый бумажник и почти бежит к такси, торопливо отсчитывая купюры.
Я стою, глотая соленые слезы. В ушах звенит от напряжения. Вкус помады – терпкий и сладковатый – смешивается со вкусом соли и горечи.
Рядом Паша хрипло выдыхает:
— Что же, Мира… Ты нам устроила экспресс-тур в наше возможное будущее.
Я смотрю на захлопнутую красную калитку. На роскошный «мерс», где сидит моя мать – холодная, не сломленная, мстящая. На отца, который сует деньги в окошко такси, сгорбившись, как побитая собака. На Пашу рядом, чья рука все еще крепко держит мою. Я сглатываю ком, который никак не хочет пройти.
— Паш, это какая-то жопа…
— Еще какая, — соглашается он.
Тоска сжимает сердце холодными тисками.
Но в этой тоске – странная нежность. К Паше. К его теплой руке, которая сжимает мою.
Мы стоим на краю пропасти, заглянули в нее и увидели дно. Увидели то, что могло быть с нами, если бы поленилась поднимать скандал из-за его измен.
— И у моих родителей жопа будет поглубже, — Паша хмурится. — и ведь раньше я эту жопу не замечал.
51
— Да, наш Павлуша вчера учудил, — Говорю и захожу в южную гостиную.
