Он замирает. Потом медленно, очень медленно, поднимает лицо на меня. Взгляд из-под нависших седых бровей – тяжелый, недовольный. Молча нажимает кнопку. Экран гаснет.
Он кладет устройство на низкий столик рядом с креслом. Стук стекла о дерево – негромкий, но отчетливый, как точка в конце фразы: «Опять ты ко мне лезешь».
Между нами – пропасть из прожитых лет, невысказанных обид, угасших чувств. Любви давно нет. Осталась привычка. Ирритация. Усталость. Холодность, которая пропитывает каждый жест, каждый взгляд.
В это мгновение в гостиную бесшумно вплывает Анфиса, наша домработница. Невысокая, седая, в безупречно чистом фартуке.
Она ставит перед каждым из нас на столик фарфоровую чашку с дымящимся черным кофе.
Следом появляются маленькие тарелочки. На них – золотистые оладушки, еще теплые, источающие сладковатый запах жареного теста.
Они щедро политы густым, темно-рубиновым ягодным джемом, который блестит, как запекшаяся кровь.
Анфиса кладет крошечные серебряные ложечки, кивает и так же бесшумно исчезает, растворившись в полумраке коридора.
Я жду, пока шаги совсем затихнут. Кофе парит, обжигая лицо влажным теплом. Виталий берет свою чашку, осторожно отпивает маленький глоток. Его лицо непроницаемо. Он не смотрит на меня. Смотрит куда-то в пространство над моим плечом. Ждет.
Вновь смотрю на него. На его морщинистое лицо, когда-то такое резкое и четкое, теперь обрюзгшее. На седые, поредевшие волосы.
На руки с проступающими венами и старческими пятнами, лежащие на подлокотниках кресла.
В его позе – вся усталость мира и полное отсутствие желания быть здесь, со мной, но куда он денется?
Если мы не развелись с ним сорок лет назад, то и сейчас не станем.
Мы доживаем.
— О чем ты хотела поговорить, моя дорогая?
Голос его глух. В нем нет ни капли тепла, ни тени искреннего интереса или беспокойства. Только тупое, сонное раздражение. В горле пересыхает. Кофе стоит нетронутым.
Беру чашку, отпиваю глоток кофе. Горечь обжигает язык, но не проясняет мысли.
— Спрошу сразу, — начинаю я, голос дрожит яростью, но я выравниваю его. — Прямо. Без лишних прелюдий. Мне надоело гадать.
Виталий медленно кладет чашку на блюдце. Звон фарфора кажется неестественно громким. Он смотрит на меня. Прямо.
Злой старикашка. Вот что я думаю о нем сейчас.
А я… злая старуха.
— Я готов к твоему вопросу, — чеканит он.
Воздух перестает поступать в легкие. Сердце колотится где-то в висках. Пальцы холодеют, сжимаясь на коленях.
