Не слышит. Он там, в своей бездне.
Не бегу к нему. Не кричу: «Паш! Все будет хорошо!» Знаю — не поверит. Слова сейчас — пустой звук, жалкая попытка заткнуть чудовищную тишину горя. Стою на крыльце. Минута. Две. Дышу этим воздухом, смотрю на его согбенную спину.
И чувствую, как в груди, поверх тревоги и соболезнования, просыпается что-то давно забытое, теплое и щемящее. Нежность. Настоящая. Не к мужу, не к любовнику, а к этому человеку. К его уязвимости. К его немой боли. Желание не утешать словами, а быть. Просто быть рядом.
Дышать с ним одним воздухом. Держать его за руку, чтобы он знал — он не один. Что эту ночь, этот страх, любую беду он может пережить. Потому что я рядом. Не как жена, не как бывшая. Как родная душа.
Спускаюсь с крыльца неслышно, на цыпочках, боясь спугнуть хрупкую тишину дворика. Подкрадываюсь к скамье.
Сажусь рядом. Чувствую, как Паша весь коротко, едва заметно вздрагивает, когда я опускаюсь на скамью, но он не отстраняется. Не говорит: «Уйди».
Медленно, осторожно, протягиваю руку.
Мои пальцы скользят по его напряженному предплечью, находят сведенные в замок кисти. Аккуратно, ласково, расслабляю его хватку. Его пальцы холодные, влажные. Мои — теплые. Переплетаю их с его пальцами. Сжимаю крепко его ладонь. Молчу.
Над нами шелестит липа. Ветерок играет прядью моих волос, касается щеки прохладой. Чирик! — где-то близко. Стрекот насекомого то затихает, то вспыхивает с новой силой. В луче солнца, пробившегося сквозь листву, плывет паутинка. Она тонкая, почти невидимая, но солнце ловит ее — и она вспыхивает на мгновение яркой серебряной искрой, прежде чем исчезнуть в тени.
"
"Смотрю на эту искру, чувствую под пальцами холод его руки, его дрожь, его живое, страдающее тепло. И понимаю.
Вот этот миг: Тишина, шелест, его рука в моей, наша общая боль… Это и есть вечность. Точка, где две души, израненные, запутавшиеся, наконец проросли друг в друга. Срослись. Стали одним целым. Не мужем и женой. Не любовниками. Чем-то большим. Глубинным. Навсегда. Даже если завтра мы разойдемся по разным дорогам.
Эта связь — навсегда.
Тишину разрывает его голос. Тихий. Хриплый. Полный такой нагой, детской беспомощности, что у меня внутри все сжимается:
— Мне страшно, Мира. Так страшно.
Не могу держать теперь только его руку. Что-то внутри рвется наружу, сильнее страха, сильнее рассудка.
Я подаюсь к нему. Вся. Плавно, но без колебаний. Моя свободная рука скользит вверх по его напряженной спине, нащупывает основание шеи, где пульсирует жила.
